Наставник во Христе - Мария Корелли

Нездоровый румянец выступил на щеках Варильо, бессознательно он вцепился в одеяло и забормотал:

– Она жива! Жива! Это, должно быть, чудо… Я бил изо всей силы… я рассчитал удар, я вонзил клинок точно и глубоко!

Джерарди глядел с любопытством почти научным – так вивисектор наблюдает за конвульсиями замученного им зверька.

– Наверное, за Анжелу молился кардинал Феликс, – с издевкой предположил Джерарди. – Раз он исцелил маленького калеку в Руане, почему бы ему было не воскресить из мертвых родную племянницу? Довольно! Чудо это или нет, а она жива. Поэтому я здесь!

– Поэтому… вы… здесь? – машинально повторил Варильо.

– Как же вы непонятливы! – язвительно заметил Джерарди. – Мне казалось, что субъект вроде вас – благополучно скрывающий дюжину интрижек в одном только Риме – мог бы проявить больше сообразительности! Говорю вам: Анжела Соврани жива, и я пришел, чтобы помочь вам разделаться с нею раз и навсегда! Ваша первая попытка была неудачной и притом опасной для вас; вам, друг мой, надобно умертвить не саму Анжелу, но ее репутацию, чтобы построить свою собственную!

Варильо медленно повернул голову к Джерарди, и перекрестье их взглядов было равносильно подписанию пакта о сотрудничестве между двумя подлыми душами.

– Вы – мужчина, – продолжал Джерарди, сверля глазами Варильо. – Неужели вы позволите женщине одержать над вами верх в погоне за славой? Если да – стыд вам и позор! Слушайте! Я готов заявить о вашей непричастности к попытке убийства вашей невесты, а также о том, что ее картина была написана главным образом вами и что из любви к ней и из щедрости душевной вы собирались позволить Анжеле Соврани назвать эту картину своим творением как в замысле, так и в исполнении!

Варильо от неожиданности сел на постели.

– Боже! – вскричал он. – Возможно ли такое? Неужели вы сделаете это для меня?

– Не для вас, о нет. – Джерарди скроил презрительную мину. – Для вас я бы и пальцем не шевельнул. Если бы вы валялись в дорожной пыли у моих ног и ваша жизнь зависела бы от капли воды, я не дал бы вам эту каплю! Все, что я делаю, я делаю исключительно для себя – и для Церкви!

Варильо к этой минуте успел восстановить привычное равновесие. С готовой улыбкой он произнес:

– Ах, для Церкви! Ну конечно! Церковь – отличная структура! Наравне с институтом благотворительности, она идеальна для сокрытия многих грехов.

– За счет греха она и существует, – кивнул Джерарди с тонкой иронией. – Она покрывает собственные грехи, но выпячивает ошибки тех, кто грешит вне пределов ее юрисдикции. Анжела Соврани как раз относится к этому разряду, заодно со своим дядюшкой-кардиналом и Сильви Эрменсштайн…

– Что насчет графини? – перебил Варильо, блестя глазами. – Ее помолвка расторгнута?

– Расторгнута? – Джерарди яростно взмахнул рукой. – Как бы не так! Нет! Графиня отреклась от Церкви ради Обри Ли, оставила веру своих предков…

– И Церкви теперь не видать богатства этих самых предков! – злорадно докончил Флориан. – Понимаю! Есть причины для гнева!

– Да, есть! – кивнул Джерарди. – И вот нами решено сделать вас орудием мести. Почему выбор пал именно на вас? Потому что вы – прирожденный лжец! Потому что вы способны прямо смотреть в глаза мужчине ли, женщине ли, лгать и клясться, что говорите правду, – и ни один мускул не дрогнет на вашей физиономии! Потому что вы эгоист и ради себя сделаете что угодно; потому что у вас нет ни сердца, ни совести, ни души, ни чувств; потому что похотью и алчностью вы подобны зверю! Словом, мы впряжем вас в колесницу отмщения, уверенные, что вы сокрушите под ее колесами тех, кого, быть может, не тронули бы, не стой эти люди на вашем пути.

Столько яда, пренебрежения и гадливости было в интонациях Джерарди, что даже такой беспринципный субъект, как Варильо, протестующе взмахнул рукой.

– Вы судите обо мне с предвзятостью… – начал он.

Джерарди расхохотался:

– Стану я вас судить! Нет, это излишне. Я читаю вас, как книгу, которую, кстати, следовало бы внести в «Указатель Очищения» как неприемлемую для верующих! Вы аморальный тип, Флориан Варильо; я сам беспринципен, но вас презираю за вашу низость, ибо она доходит до степеней, на которые я сам не способен от природы. Однако вы – готовое надежное орудие мести, и я воспользуюсь вами на благо Церкви. Не вздумайте противиться, иначе я выжгу на вас клеймо убийцы, каковым вы, собственно, и являетесь. Понятно ли вам, что вы находитесь в полной моей власти? Хорошо. Теперь к делу. Вы завтра же должны покинуть монастырские стены. Я пришлю за вами экипаж, вас доставят в Рим, прямо ко мне домой, и вы будете моим гостем – почетным гостем, Варильо! – Слово «почетный» Джерарди выдал с сарказмом. – Монахи сказали, что вы еще слабы, ваша болезнь не отступила; тем лучше для вас. В таком состоянии вы будете более интересны и успешнее сыграете роль оскорбленной добродетели! Понимаете ли вы меня?

– Понимаю, – с тайным содроганием отвечал Варильо: неумолимость Джерарди, сквозившая в каждом его слове, жесте, мимическом движении, наполняла Флориана ужасом, который он обуздывал из последних сил.

– Прекрасно. Тогда закончим на этом наш разговор. Когда дело не терпит отлагательств и столь многое поставлено на кон, многословие только мешает. Мой экипаж приедет сюда завтра в шесть пополудни. Будьте готовы. А пока отдыхайте, постарайтесь поспать и гоните из ваших снов образ плахи!

Джерарди запахнул плащ, надвинул капюшон и собрался уйти.

– Поспите, – повторил он. – Пусть остынет ваше сердце, пусть разум обретет равновесие. Думайте о том, что вам мешает всего только имя женщины, творение женщины, слава женщины; поздравьте себя с тем, что Церковь в своей Божественной власти поможет вам убрать с дороги все три препятствия. До завтра!

Он отодвинул засов, но, распахнув дверь, оказался лицом к лицу с братом Амбросио, топтавшимся в коридоре.

– Что это ты здесь делаешь? – подозрительно осведомился Джерарди. – Я имею дозволение настоятеля на приватный разговор с вашим больным.

– Разве вы не беседовали с ним наедине? – возразил Амбросио, улыбаясь. – Я-то за дверью ждал! Я был вроде как часовой – приставлен, чтобы никого не пускать в келью. Бедненький Амбросио! Глупенький Амбросио! Ни на что не годится, сердешный, кроме как мертвецов стеречь!

Джерарди пристально вгляделся в эти погасшие глаза, отметил детскую беспомощность в лице, не то юном, не то старом.

– Мертвецов стереги себе на