Наставник во Христе - Мария Корелли

– Господин мой кардинал, – начал Обри без предисловий, – вам сегодня же надо уехать из Рима!

В ясных глазах кардинала Бонпре отразились удивление и несогласие.

– По чьему приказу? – осведомился он.

– Такова, без сомнения, воля Учителя вашего, – убежденно отвечал Обри. – Господь не желает, чтобы вы пали жертвой коварства.

– Коварство! – Бонпре улыбнулся. – Сын мой, интриганы вредят самим себе более, нежели тем, кого предают. Их козни не коснутся меня!

Обри сделал шажок к кардиналу.

– Монсеньор, если вы не печетесь о себе, позаботьтесь о мальчике, – произнес он приглушенным голосом, покосившись на Мануэля, который деликатно отошел к окну; казалось, предвечерний свет, падая на его белокурую головку, становится лучезарнее. – Если вы не уедете, вас разлучат!

Кардинал резко встал, полный решимости и благородства.

– Они не смогут разлучить нас, если этого не желает Мануэль и если я против, – заявил он и подозвал своего найденыша.

Мануэль приблизился, кардинал опустил ладонь ему на плечико.

– Дитя мое, – ласково заговорил он. – Нам грозит разлука, если мы с тобой останемся в Риме. Поэтому мы должны уехать.

В синих глазах Мануэля засияла кротость.

– Конечно, дорогой друг, нам надо уезжать! Рим – плохое место для тебя. И для меня тоже!

С минуту в комнате царила тишина. Нечто в отношениях между стариком и отроком глубоко растрогало Обри. Вот они стоят рядом, эти два существа, равно чистые душой, равно добрые сердцем, хотя разница в возрасте, происхождении, образе жизни должна бы, кажется, иметь вес. И тем не менее безыскусный дух учения Христова связал престарелого священника и малолетнего бродяжку почти сверхъестественными узами, и, когда Обри глядит на них, его захлестывают благоговение и любовь.

Стряхнув транс, Обри уточнил:

– Стало быть, нынче вечером, монсеньор?

Кардинал взглянул на Мануэля, и тот ответил за него:

– Да, нынче вечером! Мы будем готовы! Ибо сочтены дни до времени, когда было объявлено о рождении Христа миру, мир же до сих пор не верует в Него! Лучше нам покинуть Рим до этого часа! Сокровища папского дворца никакого отношения не имеют к бедному младенцу, лежащему в яслях. Проклятие Ватикана будет звучать резко и грубо, когда ангелы запоют: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, и в человеках благоволение» [306]!

Юный голосок зазвенел, как серебро, чисто и сладостно; в изумленном молчании глядел Обри на удивительного мальчика.

– Нынче вечером! – повторил Мануэль, улыбнулся и ласковым, но в то же время властным жестом простер руку. – Нынче вечером кардинал покинет Рим. И я оставлю этот город – быть может, навеки!

Глава XXXV

Пока в судьбах людей, так или иначе с ним связанных, происходили всяческие изменения, Флориан Варильо завис между жизнью и смертью. Убежищем ему стал траппистский монастырь в Кампанье – там, где его свалила малярия. Началась она конвульсиями и лихорадкой, продолжилась полным беспамятством, в которое Варильо впал прямо у ног сумрачных, позабытых миром людей. В полночный час трапписты были заняты тем, что рыли могилы для себя самих; сочтя незнакомца уже мертвым или готовым отдать Богу душу, они отнесли его в некое подобие часовни для покойников – холодное, мрачное помещение, где источниками света были серебряные лунные лучи да еще факел в руках одного из монахов. Там, в этом жутком месте, Варильо очнулся; чтобы выйти, сил у него не было, и он принялся стонать и хныкать, как избиваемое дитя. Обнаружив сии признаки жизни, монахи перетащили Варильо в одну из келий. Там спустя многие часы мучительного бреда (Варильо терзали видения, кошмарностью затмевавшие Дантов ад), выдержав сначала полное телесное оцепенение, а затем – яростные конвульсии, попеременно то вопия диким голосом, то лия жалкие слезы, Варильо пришел в себя тихим, ясным днем. Лежал он на убогой кровати в комнате, более похожей на каменный мешок; в окно еле протискивался косой луч света, причем падал он прямо на Распятие (оно помещалось как раз перед глазами Варильо), выхватывая из полумрака окровавленный лик мертвого Иисуса, прибитого к черному кресту. Варильо содрогнулся от этого зрелища, прикрыл глаза и тяжко вздохнул.

– Ишь, усталый какой! – пропищал над ним тонкий высокий голос. – И всегда-то они усталые! Одному только Господу неведома усталость!

Варильо нехотя открыл глаза и обратил их к говорившему. То был монах, лицо его, не старое и не молодое, являло собой необыкновенную комбинацию признаков как старости, так и молодости. Лоб он имел высокий, белый как мрамор, без единой морщины, которая могла бы испортить его гладкость; глубоко посаженные карие глаза выражали недоумение – так глядит потерявшийся голодный ребенок. Щеки были впалые, кожа мертвенного, пергаментного оттенка, обтянув скулы, образовывала вялые брылы, зато по-юношески свежий, четко очерченный рот с приподнятыми уголками ласково улыбался, так что виднелись мелкие, белые, как жемчуг, зубы, такие ровные, что им позавидовала бы не одна светская красавица.

– Одному только Господу неведома усталость! – повторил монах, для убедительности кивнув. – А мы – ты вот да я – быстро утомляемся.

Варильо колебался всего мгновение. Надо, решил он, прикинуться слабым и покорным, чтобы сочувствием и доверием к нему проникся и этот монах, и другие члены братии, которые будут за ним ухаживать. Болезнь отняла у Варильо физические силы, но не коснулась его природной наклонности приспосабливаться для своей выгоды.

– О да, – вздохнул он. – Я так устал и так тяжко болен! Я не знаю, что случилось со мной, не представляю, где нахожусь. Что это за место?

– Обитель мертвых! – отвечал монах. – Сюда приходят те, кто мертв в сердце своем и в душе своей, – те, кто умерщвлен грехами! Здесь они роют себе могилы, страшась, что Господь отыщет их и повергнет во прах прежде, чем они успеют помолиться! Подобно Адаму и его жене, они скрываются «от лица Господа Бога между деревьями рая» [307].

Варильо приподнялся, опираясь на локоть, и в ужасе, смешанном с недоумением, уставился на бледное лицо монаха, на его улыбчивый рот.

– Обитель мертвых! – повторил он. – Но ты ведь живой, и я тоже!

– Ты, может, и живой, а я – нет, – тихо возразил монах. – Я умер давным-давно! Живые называют нас человеками, но сами-то про себя мы знаем, что мы – призраки. В миру наша обитель известна как траппистский монастырь; ты выйдешь из этих стен, если и вправду жив – только придется тебе это доказать! А мы… мы не выйдем никогда, мы мертвы, и нет возврата из могилы!

Больших усилий стоило Варильо сдерживать нервную дрожь и расшифровывать таинственные фразы. Он напряг разум