Наставник во Христе - Мария Корелли

и мало-помалу восстановил последнюю сцену перед беспамятством. Он стоял тогда за воротами массивного здания посреди низменности неподалеку от Рима, известной как Кампанья; он тряс железную ограду, вцепившись в прутья. Так, значит, его занесло к траппистам и уход за ним несут братья-монахи? Будь он в себе, сообрази это раньше, уж он бы такого не допустил. Варильо снова лег и закрыл глаза, словно дремотная слабость одолела его, и стал оценивать свое положение. Что говорят о нем в Риме? Анжела уже похоронена? Что стало с ее великим полотном?

– Сколько времени я здесь нахожусь? – вдруг спросил он.

Монах как-то чудно всплеснул руками: дескать, смирись, брат.

– С тех пор, как умер! Ты здесь столько времени, сколько ты уже мертв!

Во взгляде Варильо мелькнула брезгливость.

– Ты объясняешься загадками – совсем как твой Учитель! – произнес он и даже попытался усмехнуться. – Я слишком слаб – я тебя не понимаю. Кстати, если ты монах-траппист, почему ты вообще говоришь? Разве устав вашего ордена не предписывает молчание?

– Молчание? О да! Братья хранят обет молчания, я – другое дело! Мне можно говорить, ведь я всего лишь Амбросио – Амбросио-дурачок! Вот тут, – монах постучал себя по лбу, – что-то неладно! За моими глазами обитает бес – вреднющий, хоть и мелкий! Все-то он мои мозги огнем жжет, все-то подначивает меня: болтай, мол, Амбросио! Я и болтаю – неподобное говорю, и за это мне вот что носить велено… – Амбросио вскочил и распахнул полы своего хабита, явив обнаженный торс, накрест перетянутый веревкой. Она была так туго завязана, что тело, соприкасаясь с ней, кровоточило. – Видишь? За каждое словечко кровушкой расплачиваюсь!

Варильо невольно вскрикнул и прикрыл глаза ладонью.

– А ты не страшись, не страшись, – проговорил Амбросио, запахиваясь. – Это плоть сокрушается, а не дух! Плоть есть силки; это ради ее ублажения мы брюхо набиваем, дрыхнем, зубоскалим да любодействуем; дух ничего такого нам не велит. Дух – он от Господа, не нужны ему ни пища, ни отдых. Чистый он, безмятежный, давно бы на Небеса улетел, если бы плоть ему крылышки не комкала!

Варильо отнял ладонь от лица и вытянулся на кровати.

– Неужели они не могли меня получше устроить? – проговорил он капризным тоном. – Додумались же – заперли в келье наедине с безумцем!

Амбросио чуть склонился над кроватью, детское любопытство было на его лице.

– Получше устроить? – переспросил он. – Да есть ли где другое такое место? Здесь тебе никакая опасность не грозит – от мира ты спрятан, не сыщут тебя, о грехе твоем не дознаются…

– О каком еще грехе? – вскинулся Варильо. – Ты глупости болтаешь – чего и ждать, когда ты сам себя назвал дурачком? Никакого греха на мне нет!

– Вот и хорошо, вот и ладно! Если так, тебя к лику святых причислят! В соборе Святого Петра свечи зажгут, папу сюда принесут прямо на троне, чтобы он поглядел на тебя. А как он руки на твою голову возложит, возликуют все, крикнут «Tu es Petrus» [308] и не вспомнят, как стоял пред толпою глава Церкви – избитый, измученный, окровавленный – и как Пилат сказал: «Ecce homo» [309]!

С невольным восхищением глядел Варильо на брата Амбросио. Казалось, в бедного дурачка вселилась некая сила и она же вещает его устами, ибо, хотя Амбросио не возвышал голос, речи его были звучны, мелодичны и так проникновенны, что в промозглой и сумрачной келье словно прибавилось тепла и света.

– Не слушай меня, не слушай, – ласково проговорил Амбросио. – У меня в мыслях чехарда – так люди говорят, – оттого и слова бессвязные. Я когда-то был молод; о, как прилежно я учился, как хотел понять, каков Божий замысел насчет меня! Но я запутался, потому что столько было учений, книг и доктрин – поди-ка усвой их все, поди-ка разберись! И вот куда привело меня учение! – Амбросио улыбнулся. – Что ж, зато конец мой исполнен покоя. Говорят, в наши ворота дьявол стучится чуть не каждую ночь, как двенадцать пробьет; да только еще не бывало, чтобы он вошел сюда. Вот разве только ты дьяволом окажешься!

Варильо не оставил свой капризный тон.

– Если даже я и дьявол, я тебе долго докучать не стану, – бросил он. – Из этакой дыры даже дьявол сбежит при первом случае! Кто ваш пастырь?

– Пастырь у нас у всех один – Господь! – отвечал Амбросио. – Он не дремлет и не спит, Ему все открыто – и чашечка цветка, и человеческий разум! Никому не спрятаться от взора Его, подобного молнии, и глуп тот, кто вообразил, будто утаит свою порочность от Всевышнего!

– Не утомляй меня благочестивыми иносказаниями, – произнес Варильо. Он уже терял терпение: телесная слабость мешала продираться сквозь затейливые словеса этого субъекта, приставленного к нему. – Я спрашиваю, кто распоряжается в этом монастыре? От кого братья получают задание на день, кому непосредственно подчиняются в земных заботах?

Карие глаза Амбросио приобрели недоуменное выражение, он качнул головой:

– Я никому не подчиняюсь. Я – Амбросио-дурачок, брожу вокруг своей могилы, болтаю и пою, пока другие хранят молчание. Вот как узнаю, есть ли кто выше Господа, – сразу тебе скажу, а пока я еще не узнал!

Варильо исторг нечто похожее на раздосадованный рык. Бесполезно, понял он, задавать вопросы этому полоумному: толку от него не добьешься.

Амбросио между тем повернул голову к солнечному свету, который сочился сквозь узкое окошко кельи, и заговорил:

– Господь пребывает вот в этом луче! В Его воле проникнуть куда угодно, так что и не угадаешь, где с Ним встретишься лицом к лицу! Дух Его может овладеть телом девственницы, или Он явится к нам в виде отрока, беседующего во храме с учеными мужами, спорящего с ними о жизни и смерти. Господь – во всем сущем; бродяга у монастырских ворот, молящий о ночлеге, может оказаться Самим Господом нашим, Который возжелал проверить, сколь мы есть милосердны! Хочешь, я расскажу тебе занятную историю?

Варильо тяжким вздохом подтвердил свое согласие и прикрыл глаза. Пускай, решил он, дурачок болтает – это лучше, чем лежать в мертвой тишине (тишина накатывала, когда в разговоре возникали паузы, и представлялась Варильо чем-то вроде грозовой тучи над монастырскими стенами).

– Случилось это давным-давно, – завел Амбросио. – Жил да был владетельный принц, и думалось ему, что с его богатством и могуществом весь мир можно завоевать. Да только мир – он Господу принадлежит, а Господь не всегда к власти допускает грабителей и распутников. Так вот, принц этот полюбил благородную даму, но был он непостоянен в