Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

…математические истолкования истории, иногда блестяще остроумные… но столь же произвольные. – С помощью математико-исторических выкладок Хлебников пытался уловить постоянные колебания в историческом процессе. В работе “Учитель и ученик. О словах, городах и народах. Разговор 1” (1912) Хлебников сумел предсказать “в 1917 году падение государства” (Хлебников В. Творения. М.: Сов. писатель, 1986).

Нет уже юноши, нет уже нашего… – Из “сверхповести” В. Хлебникова “Война в мышеловке” (1915–1919–1922).

Памяти К. Вагинова

Последние новости. 1934. 14 июня. № 4830. С. 3.

Отклик на смерть Вагинова Константина Константиновича (1899–1934), поэта и прозаика. О творчестве Вагинова Адамович отзывался не один раз. В статье “Поэты в Петербурге” в связи с Вагиновым он вспомнил творчество литовского композитора и художника Микалоюса Константиноса Чюрлёниса (1875–1911):

“Стихи Вагинова есть одно из самых странных явлений, которые мне известны в искусстве. Единственное, на что они похожи, – это живопись Чурлёниса.

Вагинов весь погружен в музыку и остро враждебен беллетристике. Последовательность слов и образов в его стихах едва ли может быть мотивирована чем-либо, кроме звукового сцепления. Но это не игра звуками, как у символистов или у Хлебникова, а логически стройные периоды в причудливейших между собой сочетаниях. В России нашлись догадливые люди, решившие, что в стихах Вагинова скрыта новая поэтика. С точки зрения метода и формы в Вагинове нет ничего, – бред и тупик.

Но нельзя не чувствовать его неподдельной, глубокой взволнованности, естественно сказывающейся в ритме, его подлинно поэтического восприятия жизни и мира. И после всех споров о значении формы и содержания, о мастерстве и «нутре» нельзя все-таки равнодушно встретить человека, который может стать поэтом.

Я подчеркиваю: может стать. Вагинову не надо, конечно, учиться в какой-нибудь студии. Технику он поймет и научится ценить ее. Но ему надо много и долго думать и не бояться быть менее своеобразным. Это главное. Если у него хватит сил и решимости – это будет лишним подтверждением того, что он поэт” (Звено. 1923. 10 сентября. № 32. С. 2).

Та же уверенность в подлинности дарования Вагинова и сомнения в значимости этой поэзии звучат и в наиболее развернутой характеристике Адамовича:

“Не думаю, чтобы Вагинов когда-нибудь стал знаменитым. У него нет ни воли, ни силы, ни настойчивости. Однако его стихи, своеобразные в высшей степени, должны все-таки найти в мире какой-то ответ или отзвук.

Вагинов в 1920 или 21 году был слушателем Гумилева в его поэтической студии. Гумилев относился к нему дружелюбно, но чуть-чуть насмешливо. Надежд он с ним не связывал. Вся «идеология» Гумилева, все то, что он считал поэзией и искусством, было в слишком явном противоречии с душой Вагинова. Но у Гумилева было непогрешимое поэтическое чутье. Он не сочувствовал Вагинову, но он всегда выделял его из числа остальных своих слушателей, как отделяют поэта от ремесленников.

В стихах Вагинова нет ничего похожего на обычную речь. Логика отсутствует совершенно. Сцепление образов и слов произвольно, а если и подчинено каким-либо законам, то только звуковым – смутным и сбивчивым. Его поэтическая фраза прозаически представляет собой фразу вполне бессмысленную.

Первое стихотворение Вагинова удивляет и, пожалуй, раздражает. Прислушиваясь, начинаешь различать в этом бреду мелодию, ни на что другое не похожую. Это дребезжащая, прерывистая мелодия, слабая, но с отзвуками таинственной, «вечной» музыки, тональности Лермонтова или Жуковского, – той, которая и не снилась Тихонову и его братьям.

В современной русской поэзии Вагинов одинок. Но вот что удивительно: Вагинов, мало развитой, мало сведущий человек, перекликается с последней и далеко не незначительной французской поэтической школой, с сюрреализмом. Стихи некоторых сюрреалистов – Поля Элюара, например, – кажутся переводом Вагинова. Сюрреалисты суше Вагинова, у них нет его расплывчатости в стиле, его округленности в ритме. Но основа та же. И вероятно, эта связь не случайна, а лишний раз доказывает, что «идеи носятся в воздухе». Кажется, мир пресыщен логикой, светом и разумом. Кажется, недавней вспышке нового «классицизма» суждено скоро померкнуть” (Литературные беседы // Звено. 1926. 24 января. № 156. С. 2). Этот отзыв прозвучал, когда в поэзии и самого Адамовича, и некоторых участников бывшего “Цеха поэтов”, в первую очередь Георгия Иванова, наметилось движение в сторону от главенствовавшего до той поры “неоклассицизма”.

Позже Адамович даст еще одну характеристику поэзии Вагинова: “Резко своеобразен Вагинов, беспутный, бестолковый, сомнамбулический поэт, которому едва ли суждено оставить какой-либо след в русском искусстве – кроме бархатных, виолончельных звуков, кроме удивительной певучести, этого «дара неба»…” (Литературные беседы // Звено. 1927. № 2. С. 72).

Откликался Адамович и на прозу Вагинова. Роман “Труды и дни Свистонова” для него – вещь “не то чтобы замечательная, но в высшей степени причудливая, почти сомнамбулическая по замыслу и труднозабываемая”. Главная его особенность: “«Труды и дни Свистонова» – карикатура на мир, грустная и зловещая, но тронутая тем неразложимым, не поддающимся анализу очарованием, которое есть вернейший признак поэзии, «Божья милость», ни в каких студиях не приобретаемая” (Адамович Г. Литературные заметки // Последние новости. 1929. 27 июня. № 3018. С. 3).

Поэтическая студия Гумилева… – Студия “Звучащая раковина” (1921–1925), куда входил Константин Вагинов.

…разговоры о ритме поэм Леконт де Лиля… – Шарль Мари Рене Леконт де Лиль (1818–1894) – французский поэт, глава Парнасской школы.

“Ей без волненья…” – Неточная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова “Есть речи – значенье…” (1839–1841).

Две повести, выпущенные им в последние годы… – При жизни Вагинова вышли три его романа: “Козлиная песнь” (1927), “Труды и дни Свистонова” (1929) и “Бамбочада” (1931). Перед смертью он работал над романом “Гарпагониада”.

Памяти Поплавского

Последние новости. 1935. 17 октября. № 5320. С. 2.

Поэт, прозаик, критик, эссеист Борис Юлианович Поплавский (1903–1935) был одной из главных надежд молодой литературы русского зарубежья. В 1928 г., давая характеристику только что появившимся голосам молодых поэтов, Адамович писал о нем: “…самый одаренный человек, самый сильный голос, – бесспорно, Борис Поплавский. От него позволено много ждать. Поплавский еще мало печатался или даже не печатался еще совсем. Стихи его изредка приходилось слышать, изредка читать в списках. Они всегда производят впечатление «живой воды» среди потока слов никому не нужных. Это впечатление теперь подтверждается и даже во много раз усиливается. У Поплавского есть глубокое родство с Блоком – родство, прорывающееся сквозь чуждые Блоку приемы, сквозь другие влияния, уклонения, подражания и привязанности. И, как юношеские стихи Блока, его «Черную Мадонну» или «Сентиментальную демонологию» слушаешь, не все понимая, не все принимая, но очарованный” (Литературные беседы // Звено. 1928. № 4). Откликнулся Адамович и на выход книги “Флаги”, которая