Невинная красавица для чудовища - Тина Грей

Чем думала, когда под бандита ложилась? Причем добровольно.

Так мне и надо.

После такого Родиону я нужна не буду.

Я и Зверю не нужна. Даже спать со мной ему не понравилось.

Ну и пусть катится к черту!

Почему он именно со мной так жесток?

Как? Как такое чудовище могло оказаться тем добрым и романтичным парнем, которого описывала Вика в своем дневнике?

Тот Саша умер бы за любимую.

Теперь я понимаю. Какая же я дура…

Просто она была любимой.

А я для него — никто…

Просыпаюсь ранним утром от дикой ломоты во всем теле.

На белоснежных простынях и между ног — алые пятна от крови.

Ребра в синяках, на шее и груди красные синяки.

Я видела, как выглядят засосы и прекрасно понимаю, что это именно они. Он очень грубо целовал мое тело, но из-за дикой боли между ног, другую я не чувствовала.

— Врача тебе надо вызвать, детка, — сочувственно произносит Елена Сергеевна, — Горишь ты вся. И одеваться нужно теплее, я тебе принесу новую одежду.

Может быть, простудилась, ведь в комнате было дико холодно.

Я знаю, что она уже видела постельное белье, но к счастью, сделала вид, будто ничего не произошло.

Кто она такая Зверю? Не родственница, может… подруга семьи?

И она точно видела его лицо.

— А врача разве можно?

Она кивает. Конечно, у них есть свой, проверенный врач для бандитов, который после равнодушного осмотра, выписал мне противопростудные сиропы и посоветовал пить больше жидкости.

И все. Ничего больше.

Вскоре, мне легчает физически. Душевно — все та же беда, на месте сердца зияющая дыра…

В этот день я бездумно бреду по дому, заворачиваю в сторону спортзала, как вдруг:

— Ты все, что я сказал, купила?

Кто-то вздыхает. Кухарка. Елена Сергеевна.

— Да. Деткам лекарства, которые вы поручили, из еды и одежды все необходимое.

О каких детях он говорит?

— Ты же помнишь, из младшей группы у Матвеева аллергия была, ему это нельзя.

— Я все сделала, как вы просили. Отправим сегодня же…

О чем они говорят? Каким детям они отправляют еду и одежду? И лекарства?

— Снова отправляем анонимно?

Зверь не отвечает.

— Я тогда пойду.

— Стой, — он ее останавливает, — А… девушка?

Мое сердце останавливается. Внимательнее прислушиваюсь к их диалогу. В груди стучит все сильнее и сильнее.

— Как она? Ей полегчало?

— Да, доктор прописал обильное питье и сиропы. Я ей все даю, она почти поправилась. В библиотеку уже даже спускаться начала.

— Хорошо. Можешь идти, — отрезает он с холодным равнодушием.

Они точно говорили обо мне.

Значит… Он переживал за меня? Я думала, он не в курсе моей простуды, а оказывается…

И оставшиеся часы до полуночи я действительно провожу в библиотеке.

— Настя, — слышу голос Елены Сергеевны как гром среди бела дня.

Вздрагиваю, вскочив на ноги.

— Что-то случилось?

— Хозяин дома велел отвезти тебя домой к отцу.

Глава 18

Я стала не нужна ему в доме.

Получил то, что хотел, нанес плевок в лицо и вышвырнул из дома как дворовую девку.

— Оденься потеплее, дорогая, — просит Елена Сергеевна.

Какая ей разница? Кому вообще какая разница?

Надеваю свитер несмотря на лето, потому что за окнами беспробудные дожди.

Как символично. Вот и на душе у меня дожди.

Интересно, Зверь выйдет попрощаться?

Дура ты, Настя.

Или как там говорят — в тебе пробудился стокгольмский синдром, раз тебе жаль своего насильника.

— Прощайте, — киваю, но женщина никак не реагирует на мой выпад.

Когда дверца громоздкого автомобиля с охраной за мной захлопывается, мой организм порождает целый спектр эмоций и чувств.

Вроде бы счастлива быть должна, меня ведь из темницы выпускают…

Больше никогда не увижу этого обезличенного, темного дома с розовым садом.

Забуду Александра и Викторию.

Бандита, что унизил и плюнул мне в душу.

Мы приезжаем к воротам моего дома на рассвете. Ехали чуть больше четырех часов.

Отец прижимает меня к себе, гулко стонет от плача.

Мороз по коже.

Слезы выскальзывают из глаз рефлекторно: видеть отца в таком состоянии — просто трагедия.

Отчий дом спустя недели, проведенные в заточении бандита, кажется мне таким… чужим.

Кухарка и горничные обнимают меня, ревут в унисон другим членам семьи, а я не знаю, что чувствую.

Что надо чувствовать.

В груди зияющая дыра, края которой кровоточат.

Сестры с мужьями, их маленькие дети.

Сегодня здесь собрались все, чтобы проведать меня, встретить живой, здоровой. Чистой.

А по сути, я ведь порчена бандитом.

И еще… Родиона нигде нет.

Почему он не приехал?

— Ты как? — Таня, средняя сестра, интересуется с беспокойством в голосе, — Тебе уже лучше?

Мне… никак.

Я приняла душ, надела чистые вещи. Свои.

Расчесала свои русые волосы, нанесла немного макияжа: за столько дней в доме Зверя, я совсем позабыла о том, как выгляжу с макияжем.

— Красавица наша, — Таня целует меня в щеку, — Мы знали, что папа все решит.

— Как он… все это время? — интересуюсь робко, — У него приступов не было?

— Горевал без тебя. Совсем высох, мы уже даже не знали, перенесет ли, — старшая сестра, Гордея, шмыгает носом в салфетку, — Мы боялись Насть что…

— Что отец погибнет, — ревет Таня.

Вот как.

У меня с ними большая разница в возрасте — с Гордей почти двадцать, а с Таней семнадцать лет.

Они знают отца дольше меня, и считают это аргументом в борьбе за его любовь. Говорили и не раз.

Вижу, что у сестер, при открытом сочувствии, на лице читается безмолвный вопрос и… Толика упрека.

Неужели ко мне? За что?

За то, что стала разменной монетой вместо них? Опорочила честь семьи?

Подстилкой, которую отдали на растерзание бандиту взамен долгам?

Такой униженной я чувствовала себя только после секса со Зверем в ту омерзительную ночь.

Будто ушат помоев вылили на голову.

— Настен, — Гордея спрашивает первой, — А этот ублюдок, — прочищает горло, — К тебе прикасался? Он принуждал тебя к чему-то?

Будто это единственный вопрос, который волновал ее весь вечер.

— Нет! — выкрикиваю, и Таня опускает ладони мне на плечи.

— Гордея, ты с ума сошла? Я же тебе говорила, что не трогал он нашу Настю. Не посмел бы, ведь так, дорогая? Папа бы ему такое устроил!

Киваю, а в глазах слезы. Ложь. Полная чушь, но признаться сестрам не могу, а они мне, кажется, и так не верят.

— А где… Родион? — всхлипываю.

Сестры замолкают. Не удивлюсь, если скажут, что горевал настолько сильно,