Беспощадный целитель. Том 5 - Константин Александрович Зайцев

Я присел рядом с ней на корточки и медленно стянул с лица снуд, позволяя увидеть юное лицо Алекса Доу. Того самого мальчишку, которому она, смеясь, сломала ядро. Того самого парня, которого они с Давидом должны были придушить подушкой.

— Ну здравствуй, Ингрид. Узнала?

Её глаза расширились от чистого и неподдельного шока. Такое не сымитирует ни одно очарование. Губы задрожали, она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь едва слышный хрип.

— К… как?..

Я улыбнулся той самой улыбкой, от которой мои враги в прошлой жизни бледнели и старались сбежать. Той самой, которую Мира называет рабочей.

— Говорят, ты считаешь, что звук разрушаемого ядра — самый прекрасный в этом мире. — Я присел перед ней на корточки, так что наши лица оказались на одном уровне. — Давид рассказал мне это перед тем, как написал прощальное письмо. Он многое рассказал, прежде чем я попросил его показать, как он умеет вязать узлы. Например, о том, как мальчишка кричал от боли и отчаяния. О том, какой звук издаёт ядро, когда его ломают.

Её глаза стали ещё шире. Сука наконец-то всё поняла. Теперь она понимала, кто это сделал и почему. С её верным Давидом сделал мальчишка, которого они не добили, и теперь этот мальчишка пришёл за ней. Она попыталась дёрнуться, но мне хватило лёгкого толчка в голову, чтобы остановить её движение.

— Знаешь, он так вдохновенно рассказывал, как ты восторгалась звуком сломанного ядра. Пожалуй, я тоже хочу послушать, — сказал я. — Надеюсь, твоё меня не разочарует.

Моя ладонь легла ей на грудь. Точно на сердечный узел, туда, где ядро пульсировало слабым, затухающим светом. Пальцы нашли каналы, нащупали структуру, определили точки крепления. Целитель знает ядро как часовщик знает механизм: каждую шестерёнку, каждую пружину, каждый винтик, который нужно повернуть, чтобы часы остановились навсегда.

Некроэнергия хлынула в её ядро через мои пальцы. Не тонкой струйкой, как при лечении, а потоком, грубым, разрушительным, как кислота, влитая в тонкий механизм. Ядро дрогнуло, затрещало, его структура начала расползаться под давлением чужой энергии, которая жрала связи между каналами, растворяла узлы, выжигала точки крепления.

Ингрид была права. Звук разрушаемого ядра — это что-то особенное. Не треск, не хруст, а тихий, почти музыкальный стон, как будто лопается хрустальная ваза в замедленной съёмке. Тонкий, высокий, вибрирующий, пробирающий тебя до самых костей. Звук, от которого у целителя сводит зубы, потому что каждая нота — это уничтоженный канал, каждая вибрация — это нерв, который больше никогда не будет проводить энергию.

Ингрид закричала. Беззвучно, одним хрипом, потому что голоса у неё больше не было. Тело выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, из глаз хлынули слёзы. Боль от разрушения ядра не похожа ни на что. Это не физическая боль, не ожог, не перелом. Это как если бы из тебя вырывали часть души, медленно, по волокну, и каждое волокно кричало на своей частоте.

Чёрное солнце в моей груди дрогнуло и начало пить. Боль, ужас, отчаяние, осколки ядра, рассеянная энергия. Всё это текло в моё ядро как вода в сухую землю, и я чувствовал, как оно уплотняется, тяжелеет, становится плотнее. Не сильнее, нет — для этого нужно больше. Но плотнее. Качественнее. Как если бы рыхлую землю утрамбовали. Так готовят в пограничье стены.

Она затихла и тут же обмякла. Ядро в её груди погасло, как гаснет свеча, когда на неё наступают сапогом. Там, где минуту назад пульсировал C+ ранг, теперь была пустота. Выжженная и полностью мёртвая. Несколько нажатий на точки — и она вновь была в сознании, а я достал нож, который забрал у Давида.

Она увидела нож, и в её глазах, затуманенных болью, мелькнуло узнавание. Рот приоткрылся, но звука не было. Только хрип.

— Да, — сказал я спокойно. — Его нож. Он бы хотел, чтобы я использовал именно его. Поверь, вам не стоило трогать Алекса Доу. Тот милый мальчик мёртв, а вместо него теперь я. И, к твоему великому сожалению, я далеко не настолько милосерден.

Хватит игр, пора работать. Первым делом — обездвижить её. Она всё будет ощущать, сознание работает, пусть и затуманенное болью, но эта сука должна помнить всё, что я с ней сделаю.

Её тело замерло, только глаза двигались, бегали из стороны в сторону как у загнанного зверя. Хорошо. Глаза мне пока нужны. Пусть видит и помнит.

Левая рука. Разложить пальцы веером. Кожа бледная, ногти ухоженные, даже в лечебнице она следила за маникюром. Аккуратная женщина, вот только он ей больше не понадобится.

Нож вошёл точно в сустав. Между фалангой и пястной костью, там, где хрящ тоньше всего и лезвие проходит с минимальным сопротивлением. Идеальный срез. Целитель и хороший мясник оба умеют резать так, чтобы ткань не повреждалась зазря. Палец упал на одеяло беззвучно.

Тут же — некроэнергия на рану. Мгновенно, пока не хлынула кровь. Сосуды прижгло, и ткани получили некрозаплатку, закупорившую всё. Ни капли лишней крови, я не забыл, как правильно резать. Чистая работа. Сука не истечёт кровью и не умрёт от шока. Будет жить. О, как она будет жить.

Второй палец. Третий. Четвёртый. Мизинец. Тот же сустав, тот же срез, та же прижигающая некроэнергия. Пять пальцев левой руки лежали на одеяле как опавшие лепестки.

Она даже не кричала. Попросту не могла, но понимала, что с ней делают. Её жестокость была грубой и страстной; то, что делал я, — куда хуже. Сегодня я — палач, приводящий приговор в исполнение. Только крупные слёзы текли по её щекам, и глаза кричали за неё. Кричали так, что чёрное солнце урчало от удовольствия.

Правая рука. Те же пять суставов. Тот же нож. Тот же срез. И не забыть залить некроэнергетикой каждую рану. Десять пальцев на одеяле. Больше не будет набирать код на телефоне, не будет держать чашку кофе, не будет гладить чужие волосы. Не будет ломать чужие ядра. Когда-то меня пытались учить всепрощению и любви к каждому. Я хорошо усвоил уроки и действительно готов простить многое, но я слишком хорошо помню непогребённые тела моих соплеменников, которые я хоронил спустя пятьдесят лет. Не всё можно простить.

— Знаешь, Ингрид, вам надо было убить Алекса Доу. Сейчас бы и ты, и Давид были живы. Сейчас ты веришь, что расскажешь о том, кто это сделал с тобой, но печаль-беда: никто не услышит и никто