Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

По всей видимости, в этом отношении марксизм допустил одну из наиболее существенных своих ошибок. Постматериалистические ценности ведут лишь к углублению индивидуализма. В сущности, «материальное» не столько препятствовало общечеловеческому единству, сколько выступало последним бастионом, сдерживающим культурные тенденции к еще большему индивидуализму и отчуждению. Так, сохранялась потребность в семье как едином организме, от которого напрямую зависит общественное воспроизводство, а то и выживаемость отдельных индивидов. Сильная нация ассоциировалась с работоспособными институтами социального государства. Бедняки и трудящиеся ощущали классовое единство и верили в свою мировую освободительную миссию. Сегодня данные тенденции приходят в упадок, из-за чего исчезают последние надежды на коммунизм – хотя бы как на жизнеспособный проект совместного стремления к подлинному равенству и братству в общечеловеческих масштабах.

Несмотря на то что современные левые борцы за «социальную справедливость» декларируют стремление к равенству, реальная политика идентичности перерастает в столкновение интересов множащихся групп и подгрупп. Как мы увидели в главе II, этому способствует унаследованная от постструктурализма языковая картина мира, позволяющая предполагаемым «жертвам» и «угнетенным» везде усматривать «структурные» барьеры, а потому – обвинять других в личных неудачах. Отсюда повсеместно возникают маскирующиеся под науку теории заговора, а также различные «критические» концепции, плохо подкрепленные конкретными фактами или аргументами из естественных наук[198].

Столкновение интересов – неизбежное следствие индивидуализма. Причем хорошо известно, что своекорыстные интересы легко встраиваются в мифологию «общего дела» или оправданной общим благом необходимости (например, вырубка леса под застройку, которую оправдывают необходимостью инвестиций в тот или иной муниципалитет или потребностью в новых рабочих местах). В то же время если в реалиях капитализма столкновения интересов носят прежде всего имущественный характер, то выходящая за пределы условного «буржуазного универсума» политика идентичности способствует столкновению различных способов интерпретации мира, которые прямо влияют на способность других людей извлекать из своих идентичностей соответствующую «полезность». Да, люди становятся более терпимыми и склонными к принятию разнообразия. Однако благие намерения не всегда приводят к ожидаемым результатам. Разумеется, чисто внешне та или иная гражданская активность мимикрирует под «левую» борьбу за социальную справедливость, но чем дальше, тем больше возрастают количество и масштаб накапливаемых противоречий.

Сама потребность в расширении свободы выбора провоцирует появление все новых и новых противоречий. Социальный конструктивизм, который был необходим для обоснования непрерывно множащихся идентичностей, в итоге столкнулся с аргументами, отсылающими к человеческой природе. Как отмечает Д. Со, в последние годы «возникла причудливая форма мышления. Из-за тенденций трактовать гендер и пол в качестве спектров концепция „сексуальной текучести“ утверждает, что каждый может быть геем и что человеческая сексуальность в действительности находится в свободном плавании: что бы вы ни захотели, все возможно. Восприятие сексуальной ориентации как врожденной считается устаревшим и угнетающим образом мышления, ограничивающим наше самовыражение и свободу… И не похоже, чтобы небинарные активисты продумали последствия отрицания биологических доказательств сексуальной ориентации. Если быть геем – это выбор, становится труднее выступать против попыток изменить его»[199]. Иными словами, если принадлежность определяется свободным выбором, то чем плоха репаративная терапия, ведь ее проводят по желанию самого «исправляющегося»? Более того, при таком раскладе картина мира, транслируемая активистами-трансгендерами, диссонирует с картиной мира гей-сообщества. Для первых многие геи – это не признающие себя трансженщины. Вторые нередко утверждают, что «трансженственность» есть следствие аутигинефилии[200] или других перверсий[201].

Одной из самых напряженных точек в политике идентичности сегодня стал конфликт, порожденный вытеснением концепции пола (как чего-то врожденного и биологически обусловленного) концепцией гендера (как результата выбора в рамках поиска подлинного «я»). Под серьезным ударом оказались женщины, которых теперь юридически приравнивают к трансженщинам (биологическим мужчинам, коим сегодня даже необязательно проходить весь набор хирургических процедур, чтобы стать признанными женщинами). В результате буквально уничтожается женский спорт, так как биологические женщины вынуждены соревноваться с биологическими мужчинами и – в подавляющем большинстве случаев – проигрывать, а то и получать серьезные травмы (как в случае с женским регби или боксом). Дело порой доходит до абсурда. Так, в 2015 году МОК допустил к участию в Олимпийских играх трансгендеров. Данная организация допускает к соревнованиям людей с очевидными биологическими преимуществами, однако дисквалифицирует спортсменов хотя бы за небольшой след допинга[202]. Как замечает Л. Блейд, «уровень тестостерона, предписанный для трансженщин в 10 наномолей на литр, намного выше, чем диапазон женского тестостерона от 0,52 до 2,4 наномолей на литр. А тестостерон – всего лишь одна из тысяч переменных, отличающих мужчин от женщин. Снижение уровня тестостерона оказывает незначительное влияние на уменьшение многих структурных преимуществ, которыми обладают взрослые мужчины, таких как более высокая мышечная масса, большие легкие и сердце, большая способность переносить кислород в крови, более длинные и крепкие кости и нейронные сети, которые предлагают ускоренное время реакции»[203].

Вышеприведенные примеры – лишь одни из множества подобных. По мере того как появляются различные новые идентичности (только Facebook[204] насчитал 70 вариантов гендера), расширяется и спектр противоречий. Из последнего – травля тех, кто отказывается заводить романтические отношения и вступать в сексуальные связи с трансгендерами, что вызывает закономерное отторжение со стороны ряда групп (например, некоторые лесбиянки не особо приветствуют отношения с трансженщинами, не прошедшими хирургический переход). В сущности, современная политика идентичности превратилась в идеологию принятия, согласно которой любая «нестандартная» идентичность священна, как и выбор (даже если это выбор гендера четырехлетним ребенком), определяемый неким «глубинным я» независимо от любых биологических и прочих объективных обстоятельств. Однако там, где на первом месте стоит «я», неизбежно возникают постоянные противоречия и столкновения интересов, в какую бы «левую» обертку соответствующие дискурсы ни заворачивали.

Короче говоря, политика идентичности отвечает за расширение свободы выбора, ведь мы живем в обществе, представители которого все больше времени уделяют поиску и утверждению («производству») своего «я». Как было продемонстрировано, не стоит здесь искать подлинного эгалитаризма или стремления к нему. И уж тем более не стоит придумывать такие странные понятия, как «трансгендерный марксизм»[205], искусственно ассоциируя групповую логику с идеей коммунизма. Напротив, все говорит о том, что в центре рассматриваемых процессов продолжают находиться отдельные индивиды, которые преследуют свои узкие интересы. В связи с чем можно сказать, что в будущем следует ожидать дальнейшего усиления «вражды всех против всех», так как большинство людей будут требовать от других «признания» все новых и новых идентичностей, даже если для этого потребуется заставить замолчать неугодную публику.

* * *

Современные концепции посткапитализма опираются на два ключевых посыла: 1) процессы автоматизации и