Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

больше «лайков»). При этом изображение становится важнее непосредственного обладания вещами: главное, к примеру, не обладать большим красивым домом со стильным скандинавским дизайном, но заполучить лучший кадр, создав видимость обладания. То же самое можно сказать и про «инстаграмные» фото: главное не сам факт потребления, а то, какое внимание оно привлекает[224]. Э. Саден пишет о целой «экономике лайка» – экономике «погони за чувством собственной значимости», где «идет негласное и непримиримое соревнование – кому достанется больше наград»[225].

Немецкий социолог А. Реквиц считает, что мы живем в обществе позднего модерна, для которого характерна уже не социальная логика общего, как в классическом, индустриальном модерне, а систематическое производство уникальностей, сингулярностей. В таком обществе, где законодателем мод становится так называемый новый средний класс, являющийся, по сути, креативным классом, каждый с детства усваивает, что полноценной личностью становится только тот, кто работает над своей заметностью, конкурируя за внимание и валоризацию с другими. По мнению Реквица, «личность позднего модерна – это нечто драматургическое, и ее субъективация происходит в первую очередь за счет успешного представления себя другим. В позднем модерне субъект все больше отождествляется с тем, как он преподносит себя публике, и интернет является его главной сценой»[226]. В. Дэвид Маркс считает, что сегодня «культ личности» проник в культуру, искусство, литературу, средства массовой информации и рекламу. Высокий статус не гарантируется обладанием материальными благами, так как «требует выполнения дополнительного критерия статуса: быть отличным»[227]. Л. Джонс, бывший главный редактор журнала People, в книге «Нация знаменитостей: как Америка превратилась в культуру фанатов и последователей» показывает, что знаменитость стала перформативной практикой, а границы между публичным и частным, обычным и знаменитым, известным и печально известным, знаменитостями и героями ослабли или почти исчезли в последние годы. Больше нет горстки привратников СМИ, решающих, кто станет знаменитым, и больше нет небольшой вселенной знаменитостей, ведь любой может стать известным, если наберется смелости, терпения и получит много подписчиков в Twitter. Джонс также ссылается на многочисленные исследования (в основном социологические опросы), которые показывают, что американские подростки и молодежь в XХI веке в подавляющем большинстве предпочитают славу всем другим атрибутам, включая интеллект или богатство[228]. Мы можем подтвердить эти данные: представители молодых поколений все больше и больше ценят славу и популярность. Например, один из недавних опросов (июль 2022 г.) 1000 американцев в возрасте 16–25 лет, проведенных Censuswide, показал, что каждый четвертый из опрошенных планирует стать влиятельным лицом в социальных сетях, а 16 % даже заявляют, что готовы заплатить за это[229]. В книге «Поколения» известный социальный психолог Дж. Твенге показывает, что в период с 1980 по 2019 год индивидуалистические фразы, означающие самовыражение и позитивный настрой, становились все более распространенными в 25 млн книг, отсканированных Google. Как она отмечает, социальные сети усилили тенденцию сравнивать себя с другими, что приводит к росту неудовлетворенности жизнью или собственной внешностью среди американских подростков (особенно девочек)[230]. Косвенно это указывает на растущую статусную конкуренцию в социальных сетях, то есть там, где выигрывают наиболее красивые и креативные.

Разумеется, здесь можно долго спорить о том, каковы глубина и масштабы происходящих процессов; насколько западный опыт универсален; действительно ли «персонализация» формирует жизнеспособную альтернативу капитализму[231]; являются ли новые элиты в лице тех, кто обладает прежде всего притягивающей внимание личностью более влиятельными, чем старые элиты. Все это темы для отдельной дискуссии (ниже мы еще вернемся к этому). Для нас важно отметить следующее: индивидуализм как значимое общественное явление, скорее всего, сохранится и после капитализма. Более того, он только углубляется по мере освобождения людей от «внешней целесообразности», что дополнительно усложняет перспективу борьбы за социализм «единым фронтом». Мы, как заметил Э. Саден, живем в эпоху продолжающейся атомизации. «Люди при этом оказываются внутри личного ореола, изолирующего их от всего, что считается чуждым и неподходящим»[232].

* * *

Каковы здесь могут быть предварительные выводы? На наш взгляд, история не завершается. Но новая общественная формация, вероятнее всего, будет антагонистической, то есть подразумевающей конкуренцию и/или вражду индивидов и групп[233]. И мы не можем «исправить» мир, предложив ему подобающую идеологию. Масштаб и множество противоречий, о которых было сказано выше, настолько велики, что подобрать какую-то универсальную формулу «правильного» общества, которая устроила бы всех, попросту невозможно. Мы бы также не спешили, как это делают такие авторы, как А. В. Бузгалин и А. И. Колганов, всех борющихся за привлечение внимания блогеров, политиков, ученых и прочих влиятельных лиц ассоциировать с «превратными» формами социальности. Как они пишут, «популярность абсолютного большинства “персонализирующих” себя индивидов – это не действительная творческая индивидуальность, а социальные симулякры»[234]. Однако у нас нет универсального критерия различения симулякров и несимулякров. Согласно другой точке зрения, всеобщая конкурентная борьба индивидов за более высокий статус является двигателем культурных изменений, а то, что вчера было китчем, сегодня зачастую расценивается как подлинное искусство. Можно также усомниться в силе капиталистического влияния на новые социальные тенденции. Э. Дэвид Маркс отрицает такое определяющее влияние, говоря о моде. «Несмотря на явное структурное происхождение циклов моды, – пишет он, – многие видят в них капиталистические заговоры, в которых злонамеренные компании планируют устаревание вкуса, чтобы заставить нас продолжать покупать вещи. <…> Тем не менее индустрия моды не является необходимой для циклов моды. Изолированные племена каждые несколько лет меняют свои прически без подписки на GQ. Социолог Стэнли Либерсон обнаружил четкие модные закономерности в популярности имен – выбор, который не требует денег, и никакие коммерческие организации не пытаются повлиять на выбор родителей»[235].

Сказанное выше не означает, что борьба за равенство и справедливость невозможна. Она вполне возможна. Но, учитывая раскрывающуюся бездну противоречий, следует признать, что в современных условиях любая политическая борьба, какой бы левой и социалистической ее ни называли, по факту ведется в пользу одних социальных групп в ущерб интересам других социальных групп. Возможно, самое время, чтобы более скептично относиться к абстрактным идеалам всеобщего равенства и братства и разобраться в том, кто кому в стремительно меняющихся условиях является «другом», а кто – «врагом»[236]. Теперь стоит детальнее изучить новые элиты.

Глава IV

Универсальные гуманисты

Классическая марксистская модель классовой структуры капиталистического общества подразумевает господство тех, кто владеет средствами производства. Причем не просто средствами производства, а капиталом как самовозрастающей стоимостью. Господство, разумеется, здесь не означает, что буржуа всевластны или находятся в некоем сговоре с целью всецелого подавления эксплуатируемых классов. Однако