Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

они имеют ряд серьезных «структурных» преимуществ, позволяющих им определять общее направление движения общественного организма, превращая свое классовое сознание в насаждаемый всюду «здравый смысл», а также постоянно расширяя свое непосредственное политическое, социальное и прочее влияние путем укрепления экономического могущества.

Классическое марксистское представление о революции, которая приводит к новой прогрессивной стадии развития человечества (коммунизму), можно свести к простой схеме: эксплуатируемый класс рабочих, наиболее уязвимый с социально-экономической точки зрения (если не считать выключенных из общественного производства люмпенов), низвергает господствующий класс буржуазии путем демократических реформ или прямой политической революции. Только так может произойти переход от «царства необходимости» к «царству свободы». Суть коммунизма заключается в том, что люди должны перестать нуждаться в самом необходимом, и только тогда они станут по-настоящему свободными. В таком состоянии их не будет заботить повседневная борьба за существование, вынуждающая видеть в других средство, а не цель. Свобода от необходимости представляет собой свободу от экономики[237], которая позволяет индивиду посвятить свою жизнь «нематериальному»: духовному развитию себя и других, творчеству, заботе о природе, самореализации.

Однако данный сценарий – только один из возможных путей к «царству свободы» и, соответственно, посткапитализму. Его можно условно обозначить как «хороший». Существует и «плохой» путь – это постепенное расширение «доступа» к «царству свободы», но далеко не для всех.

Как будет показано далее, сегодня наблюдается скорее второй вариант становления посткапиталистического общества. По историческим меркам беспрецедентная часть общества освобождается от жестких «цепей нужды», что вызывает качественные социокультурные преобразования. Люди все чаще занимаются духовным развитием, творчеством, самореализацией, оставаясь субъектами капиталистического мира лишь в меру необходимости (например, заработать на жизнь, но исключительно в той степени, чтобы освободить время под деятельность по-настоящему «ценную»). Такому переходу способствовало множество факторов, но основная причина заключается в том, что общий прогресс улучшает качество жизни, позволяя минимизировать время пребывания в капиталистическом мире труда, зарабатывания денег и консьюмеристского благополучия. Можно трактовать эту трансформацию как благо, нечто вроде «капиталистического пути к коммунизму». В конце концов, нет ничего плохого в том, что люди постепенно становятся свободнее в материальном смысле и могут посвящать все больше времени творчеству, саморазвитию, гражданской деятельности и другой активности, не обремененной тяжелыми трудовыми обязательствами.

Проблема заключается в приоритетах. В ситуации «экзистенциальной безопасности» люди перестают мыслить в классовых категориях – их начинают волновать вопросы, не связанные с выживанием. Но решение подобных вопросов требует серьезных материальных ресурсов. В них остро нуждается другая часть населения, которая по-прежнему живет в капиталистической реальности, ежедневно добывая средства к существованию. Иными словами, мировоззрение таких постматериалистов весьма специфично: а) их постепенно перестает заботить социально-экономическая проблематика как таковая; б) их взгляды становятся наивными и идеалистическими, актуальными только для их собственной безопасной среды, но не для тех, кто более уязвим в экономическом смысле; в) они фокусируются на решении тех проблем, которые, по их мнению, вызваны потреблением и экономическим ростом, а это часто противоречит интересам наиболее уязвимых в социально-экономическом смысле. Сложность данного расклада состоит в том, что постматериалисты действительно в каком-то смысле являются антикапиталистами. Однако на все это можно посмотреть по-другому. Что, если интересы постматериалистических левых довольно часто идут вразрез с интересами старых, материалистических левых? Что, если постматериалисты – представители новых элит, а переход к посткапитализму вовсе не означает торжества эгалитаризма? Такая постановка вопроса приводит нас к гипотезе о том, что современный идейный раскол между левыми больше похож на раскол между правыми и левыми, но уже применительно к другой, посткапиталистической реальности.

* * *

Не нужно отдельно эмпирически обосновывать то, что мы наблюдаем реализацию именно условно «плохого» сценария. Многое уже сделал знаменитый социолог Р. Инглхарт. В книге 1977 года The Silent Revolution («Тихая революция») он показал, что беспрецедентно высокий уровень экзистенциальной безопасности послевоенной эпохи привел к смещению ценностей западного общества из поколения в поколение: от преобладания материалистических ценностей к преобладанию ценностей постматериалистических. Под материализмом Инглхарт понимает систему ценностей, связанную со стремлением к удовлетворению материальных потребностей (таких как безопасность, средства к существованию и кров) и акцентом на материальную роскошь. Постматериализм, соответственно, означает упор на защиту окружающей среды, сексуальную либерализацию, борьбу за права человека, гендерное равенство, космополитизм и уважение прав гомосексуалов, иммигрантов, инвалидов и этнических/расовых меньшинств. Люди, иными словами, перешли от того, чтобы уделять первостепенное внимание экономической и физической безопасности и соблюдению групповых норм, к усилению внимания к самовыражению и личной свободе[238].

С момента первых публикаций о «тихой революции» накопился значительный массив эмпирических данных, подтверждавших гипотезу Инглхарта[239]. Сам социолог руководил проектом World Values Survey, в рамках которого были проведены репрезентативные опросы более чем в ста странах, где проживает 90 % населения мира. Первая волна опросов была осуществлена в 1981 году, а уже седьмая завершена в 2022 году. В одной из последних работ, написанных Инглхартом в соавторстве с П. Норрис, анализируются данные кросс-темпоральных социологических исследований. Ученые отмечают, что тенденция к росту постматериалистических ценностей не останавливается, даже несмотря на частые помехи[240] в виде экономических кризисов: представители молодых поколений все чаще отвечают, что они более терпимы к «нетрадиционной» сексуальности, что они ценят свободу, мультикультурализм и разнообразие больше, чем традиционные нормы и ценности, что проблема загрязнения окружающей среды гораздо важнее, чем экономический рост, а космополитизм они предпочитают национализму[241].

N. B.! Почему традиционные ценности ассоциируются с материализмом? Логика здесь такова: семья играла важную роль в эпоху экономической нужды: муж выступал в роли добытчика, а дети были своеобразной «инвестицией» в будущее, потенциальной семейной «рабочей силой». Семья потеряла свою привлекательность и стала для многих препятствием на пути самовыражения, когда: а) появилась альтернатива инвестициям в детей в виде социального государства; б) когда сами эти инвестиции стали слишком затратными и выросла вероятность того, что они себя не окупят в старости.

Сам Р. Инглхарт с оптимизмом смотрел на «тихую революцию»: расширение постматериалистических ценностей якобы укрепляет гражданскую культуру и способствует развитию демократии[242]. В конце концов, акцент на самореализации, свободе, разнообразии может быть хорош сам по себе, тем более это неизбежное следствие процессов модернизации, в результате которых общество становится более открытым, толерантным, свободным. Однако такой оптимизм небесспорен. Так, примечателен тот факт, что «тихая революция» совпала с началом доминирования неолиберализма. Пока новые левые и гражданские активисты боролись за разнообразие и инклюзивность, социально-экономическое неравенство неуклонно росло. Здесь можно также задуматься, насколько глубока постматериалистичность постматериалистических ценностей: насколько те, кто говорит, что придерживается ценностей самоактуализации, свободы или разнообразия, соответствуют образам самоотверженных граждан, способных жертвовать чем-то ради других[243].