100 ужасов Станислава Зельвенского - Станислав Игоревич Зельвенский

поиграл с готическим хоррором («Маска Сатаны», «Плеть и тело») и принялся изобретать джалло и слэшер («Девушка, которая слишком много знала», «Шесть женщин для убийцы»). Но напоследок снял «Операцию», нечаянный шедевр переходного периода. Это вроде бы та же «Маска» (ученый скептик приезжает в центральноевропейскую глушь и встречается там с легендами и ведьмами), но раскрашенная в невероятные цвета и проникнутая совершенно психоделическим настроением.

Туманы и завывания ветра, увитые плющом развалины и тени через весь экран, чуланы в паутине и зловещие куклы, серебряные монеты, спрятанные в сердце, и колокол, который трезвонит сам по себе. Девы, стонущие от впивающихся в кожу колючек, и суровые мужчины с перерезанными глотками. Семейные секреты и старинные проклятия. И все это — не просто нарядные декорации (как нередко бывало у студии Hammer и Роджера Кормана), а живой, таинственный и жестокий, находящийся в постоянном движении мир. Бава то отправит камеру на качели посреди кладбища, то бросит в центр хичкоковской спиралевидной лестницы. Реальность расслаивается, герой (чья скучнейшая физиономия выгодно контрастирует с окружающим безумием) проваливается в картину. Фирменные круговые панорамы соседствуют с резкими зумами и, как сейчас бы сказали, джампскейрами (бургомистр открывает шкаф!). Влияние Бавы на жанр колоссально, причем и на самом аристократическом уровне: Феллини через пару лет украдет Мелиссу с мячиком для «Тоби Даммита», а Линч скопирует отсюда погоню Купера за доппельгангером по Черному вигваму. Призрак злой девочки (сыгранной, к слову, мальчиком) со временем переедет с виллы Грапс в каждое уважающее себя хоррор-домохозяйство.

П

Плетеный человек

На Саммерайл, островок, затерянный у берегов Шотландии, с большой земли высаживается полицейский Нил Хауи (Эдвард Вудворд). Его привело сообщение о пропавшей девочке — но местные жители во главе с язвительным лордом Саммерайлом (Кристофер Ли) отказываются признавать, что девочка вообще существовала, путаются в показаниях, а то и открыто издеваются над слугой закона. К ужасу набожного сержанта, он видит, что христианские ритуалы на острове полностью вытеснены языческими.

Фильм неприметного английского постановщика Харди по сценарию маститого драматурга Энтони Шаффера — один из первых и самый влиятельный представитель фолк-хоррора. Живучего, как древние боги, поджанра, который процветает до сих пор в Британии (см. Бен Уитли, Деннис Келли), и не только: без «Человека» не было бы ни «Ведьмы» Роберта Эггерса, ни тем более «Солнцестояния» Ари Астера. Ни ремейка с Николасом Кейджем, без которого, впрочем, всем было бы только лучше.

Это почти что мюзикл: действие сопровождается то задорными, то меланхоличными балладами скабрезно агрикультурного содержания (в свою очередь изрядно повлиявшими на неофолк). Жители Саммерайла практикуют свободную любовь, скачут через огонь, засеивают кладбище кустиками, лечат больное горло жабами, обсуждают в школе фаллические символы и превыше всего ценят хороший урожай. Кристофер Ли в желтой водолазке и Бритт Экланд без ничего: где же тут, собственно, ужас? Сержант Хауи, святоша и девственник с прямой спиной, обнаруживает ответ на праздновании Первомая. Фанатизм можно перешибить другим фанатизмом: ваш бог умер, пожимает плечами лорд Саммерайл. Задним числом «Плетеный человек» выглядит идеальной эпитафией 1960-м, которые начинались с цветочков и всеобщей любви, а закончились Чарли Мэнсоном. С кем ты, зритель, с веселыми, но опасными селянами или занудным, но честным полицейским? По иронии с годами этот дурной, но неотразимый фильм из обличения культа сам превратился в его предмет.

Подглядывающий

Марк Льюис (Карлхайнц Бём) работает на лондонской киностудии фокус-пуллером, но мечтает стать режиссером. Его первый и, как Марк сам догадывается, последний кинопроект, которому он посвящает все свободное время, — документальный фильм о страхе. Для него молодой режиссер убивает девушек, стараясь запечатлеть агонию жертвы объективом портативной камеры.

Этот фильм перечеркнул блистательную карьеру Майкла Пауэлла во все еще чопорной и закомплексованной британской киноиндустрии, зато вскоре сделал его кумиром французской и американской (во главе с Мартином Скорсезе) синефильской молодежи. Еще бы: автор романтических драм и роскошных фильмов-балетов не просто снял «первый слэшер». Он снял первый фильм про кино как всепожирающую, смертельную страсть, как инструмент безумца, как единственный способ чувствовать.

Человеческий взгляд здесь уравнен со взглядом камеры, которая, в свою очередь, равна орудию убийства (лезвие буквально встроено в штатив) и, если уж на то пошло, пенису. Марк, у которого начинается что-то вроде романа с любознательной соседкой, бессознательно использует слово «заснять» как эвфемизм и насилия, и сексуального контакта. По-своему славный парень, чей рассудок, как мы узнаем, еще в детстве повредился в результате жестоких экспериментов папаши-психиатра, он вроде бы подчиняет искусство кино своим темным импульсам. Но что, задает вопрос Пауэлл (вторя, конечно, Хичкоку), если в самом кинематографе уже заложена перверсия? Что, если любая съемка — это немножко секс и чуточку убийство, и, следовательно мы, зрители, немножко вуайеры и чуточку соучастники? На рассуждениях о «скоптофилии», как выражаются в самом фильме, в 1970-е распустится целая психоаналитическая теория кино, но все главное уже сказано в эти ошеломительные полтора часа. Мы ужасаемся поступкам психопата, но испытываем сочувствие к человеку, которому для хорошего кадра не жалко жизни ни чужой, ни собственной. И главное — мы не отворачиваемся, мы смотрим.

Попутчик

Юный Джим Холзи (Си Томас Хауэлл), взявшийся перегнать машину из Чикаго в Калифорнию, дождливой ночью подбирает на шоссе блондина в плаще (Рутгер Хауэр), который представляется Джоном Райдером и вскоре, аккуратно вытирая водителю слезы ножиком, просит того сказать «Я хочу умереть». Джиму удается вытолкнуть попутчика, но избавиться от Джона Райдера не так просто, чтобы не сказать невозможно.

«Мама учила меня никогда этого не делать» — одна из лучших открывающих фраз в истории жанра. Мама, конечно, была права: когда на безлюдной дороге на фоне раскатов грома к вам приближается человек с лицом Рутгера Хауэра, надо давить на газ. Но поможет ли это? «Райдер», мужчина без документов и отпечатков пальцев, без прошлого и без будущего, без мотивации и сомнений, — демон, образовавшийся, как заведено в ночном кошмаре, из фобий главного героя. Не так важно, что это за фобии — страшилки про орудующих на шоссе серийных убийц или, скажем, подавленная гомосексуальность (популярная версия). Главное, что герой воюет прежде всего не с психопатом, а с самим собой — почти как в спилберговской «Дуэли», на сравнение с которой этот фильм напрашивается.

«Я хочу, чтобы ты остановил меня», — подсказывает молодому нытику его мучитель, начиная долгий процесс воспитания. Хауэр иногда появляется, убивает кого-нибудь с загадочной страдающей улыбкой и исчезает вновь, явно обладая даром проходить сквозь стены и читать мысли. Формально ничего сверхъестественного не происходит, но ни о каком правдоподобии в «Попутчике» нет и речи: это именно что сон, в котором своя ужасная логика. А также холодные пустынные пейзажи, мечтательный синтезатор и загрустившая в глуши Дженнифер Джейсон Ли в джинсовой рубахе и с сигареткой. Персонажа с такой судьбой, как у нее, трудно представить в любом другом десятилетии — но здесь сами 1980-е, кажется, стояли на обочине, вытянув руку.

Поцелуй вампира

Молодой и успешный литературный агент Питер Лоу (Николас Кейдж) приводит домой очередную девушку из клуба. В самый ответственный момент в комнату залетает летучая мышь, вызвав у него, как он признается психотерапевту (Элизабет Эшли), сексуальное возбуждение. После этого Питер начинает чувствовать себя странно и вскоре знакомится с другой девушкой (Дженнифер Билз), которая кусает его в шею.

На исходе 1980-х все, что «Поцелуй» сделал, — испортил голливудские карьеры своих авторов во главе с англичанином Бирманом. Но в нулевые фильм восстал из гроба благодаря интернету: невероятный перформанс Николаса Кейджа разошелся на мемы. Именно отсюда, например, эпизод, где он с чувством произносит весь английский алфавит. А также ест таракана — настоящего,