Дальневосточный заговор - А. Светланин

себя от возможного контрвыступления сталинских карьеристов, смутьянов и особенно беспросветных роботов. Для изолирования «людей усердия» не требовалось бы даже продумывать технику арестов и посылать в части комендантский взвод. Было бы просто приказано таким-то военнослужащим явиться в назначенное место и в назначенный час. Все-таки элементарно, что командир дивизии вправе вызывать к себе своих подчиненных в любое время дня и ночи, решительно никого не спрашиваясь и решительно никому не отдавая отчета в цели вызова...

Точно таким же образом в тот же час, но в другое место командиром дивизии были бы вызваны чины командного и рядового состава, на которые имелся расчет, как на надежду и кадр переворота. Они первые узнали бы о перевороте и быстро были бы отосланы в свои части с соответствующими полномочиями и планом действия.

Я слышал, что утро дня переворота в частях и соединениях началось бы с ... парада. Не знаю, были ли у заговорщиков столь подробные планы, но вижу большое психологическое значение этого парада свободы, который сделал бы больше, чем десяток митингов и миллион прокламаций: маршируя под знаменем свободы, люди немедленно ощутили бы по новому «чувство локтя», чувство связавшей их воедино ответственности за дело переворота, не говоря уже о том, что ничто не было бы в состоянии так быстро и основательно развеять в населении неверие в реальность и успех переворота, как это наглядное «удостоверение вооруженной революции».

Печать психологического расчета лежала бы и на последовавших немедленно неотложных реорганизациях. Заговорщики, например, считали необходимым произвести перемещения командного состава во избежание возможных счетов из-за личных обид. Институт комиссаров, политработников и политорганов подлежал упразднению, и партийные организации - роспуску. Тотчас же был бы создан институт офицеров по просвещению, преимущественно из солдат-одногодичников (лица со средним и высшим образованием).

По расчету, с которым я в свое время был познакомлен и который не показался мне нереальным, уже за шесть часов до исхода первых суток, каждая дивизия могла бы сформировать один сборный полк отборных добровольцев и отправить его к западной границе края; возможно, что эти полки, в зависимости от совокупности благоприятствующих условий, тотчас же, эшелон за эшелоном, проследовали бы дальше, упреждая Сталина.

До сих пор речь шла о соединениях и частях, возглавляемых заговорщицким командованием. Но Дальневосточному Центру пришлось бы также решать проблему частей, командование которых, не будучи причастны к организации, имело бы свободу выбора.

Надо здесь заметить, что очень значительная, если не большая, часть войск ОКДВА квартировала не в городах, а в таежных и полевых условиях. Например, 26-ой стрелковый корпус стоял в глухой местности в районе Гродеково, занимая своими частями территорию в несколько десятков квадратных километров. И таких таежных и полевых гарнизонов было немало.

Даже при самых радужных и обоснованных надеждах на благоприятное восприятие переворота в войсках, заговорщицкий Центр не мог не считаться с возможностью того, что могли найтись командиры и комиссары отдельных частей и соединений, которые остались бы при старом «выборе», не подчинились бы приказу Комитета Освобождения и стали бы ловить, как руководство для действия, радио-приказы Кремля.

Это обстоятельство, конечно, осложнило бы работу по скорейшему собиранию края в единый кулак перед лицом неотвратимого похода Кремля на подавление мятежа. Но в безнадежном положении очень скоро могли бы оказаться сами сталинские сопротивленцы, главным образом по той причине, что не смогли бы в новой обстановке долго удерживать в своем подчинении подразделения и части.

Невероятно, чтобы эти боящиеся Сталина командиры и комиссары могли образовать своими частями, разрозненными и отделенными друг от друга десятками, а подчас может быть и сотнями километров, фронт против революционных войск. Очевиднее всего, что приневоленные ими к сопротивлению части остались бы только «островами», с задачей от Кремля - создать и поддерживать в крае запутанную, деморализующую обстановку, до выступления Ворошилова с крупными силами на подавление переворота.

Заговорщицкий Центр, как я знаю, не желал открывать против таких частей военных действий - из-за нежелания кровопролития. Хотя всякое их движение к расширению «контролируемой» ими территории, было бы, конечно, пресечено. Центр считал, что нужно только дать бойцам этих частей убедительное и наглядное «удостоверение» масштаба, мощи революционного переворота, - как последует отклик в виде ли переворота в этих частях и устранения сталинского командования или в виде наступившего развала. Об одном интересном плане применения заговорщиками - в подобном случае - психологического оружия мне рассказывали. Заговорщицкий Центр предполагал бомбардировать такие части крупным соединением бомбардировщиков. Указывалось даже, что для этой цели предназначалась авиадивизия комдива Горбунова, стоявшая в шести километрах от Хабаровска. (Эта авиадивизия, переброшенная сюда в 1933 году с известной подмосковной авиабазы Монино, славилась блестящими летчиками, «чрезвычайными происшествиями» и «перманентно-низким уровнем политико-морального состояния личного состава» - по терминологии политсводок).

Бомбардировка эта тридцатью или сорока бомбардировщиками одновременно была бы, конечно, только символической, и на головы бойцов падали бы не бомбы, а тысячи листовок с призывом к сынам народа кончать со своим, «празднующим труса перед Сталиным», командованием или уходить и направляться на «сборные пункты свободы», указанные Комитетом Освобождения». Это реяла бы в воздухе сама торжествующая мощь революции.

Результат, может быть, был бы не так далек от ожидаемого.

Так обстояло дело с главной задачей - привлечения на сторону переворота армии. Незачем говорить, что при успешном ходе этой работы проблема преодоления могущего быть сопротивления правительственного административного аппарата областей и районов уже не могла бы казаться сколько-нибудь сложной. Даже в таком крупном центре сосредоточения партийного чиновничества, как Владивосток, достаточно было бы одной роты солдат дивизии Фирсова (Первая или Тихоокеанская дивизия), чтобы разогнать обком и горком, скопища механических партийцев и даже такую вооруженную силу, как второй по величине после хабаровского Областной отдел НКВД.

Но, как мне уже не один раз приходилось писать в нашей печати, заговорщицкий Центр имел свою особую политику в вопросе о «служилом сословии» сталинского государства, политику, основанную на знании двойственного, ложного положения советского чиновничества. Целью этой политики было вырвать это оружие из рук кремлевского правительства - иными словами, вырвать это чиновничество из его двойственного ложного положения. В соответствии с этой целью заговорщицкая организация стояла на позиции отрицания мести, на позиции отрицания дискриминации по признаку принадлежности к официальным институтам большевистской государственности, состояния на правительственной службе (как известно, всякая служба в СССР - правительственная). Было бы, вероятно, странно, если бы заговорщики, сами состоявшие на крупных постах у правительства, стояли бы на какой-нибудь другой позиции.

В моих бумагах