Дальневосточный заговор - А. Светланин

Еще только вчера, еще только сегодня утром это были полки, дивизии, скрепленные дисциплиной, связанные всеми обручами большевистской системы. Но вот, как бы по какому-то веянию в воздухе, эти стройные полки и дивизии буквально в миг превращаются в беспорядочную толпу. Почему? Кто-то крикнул: «Мы окружены!» или «Теперь конец!». Может быть это крикнул Никто. Все расползается на глазах у начальников. Но никто из начальников со всей их властью, которой у них не отнимали, с оружием, которое у них в руках, уже не может, не в силах крикнуть: «Остановитесь!» Что изменилось? Что-то изменилось... Разбредшиеся группами красноармейцы в присутствии начальников откровенно судят режим и толкуют о том, как перейти в плен; снаряжают «ходоков». Даже уполномоченный Особого Отдела только сдержанно улыбается, слушая страшную крамолу. А ведь еще сегодня утром, еще час назад он каждого из них, не колеблясь, застрелил бы за не оставляющее сомнения предательство. Он и сейчас должен это сделать. Но он уже этого не сделает. Может, но ... не может.

У него, конечно, самый обыкновенный страх. Но красноармейцы, которые давно и всем застращены, - разве не должен был бы удерживать их страх, что слух об окружении может оказаться ложным и что они останутся (и еще остаются!) под старой властью?

Произошло психологическое разжатие. Можно сказать, что произошел психологический переворот, но обусловлен он был внешним фактором. Кто-то сказал: «Там черта!». Может быть, это сказал Никто. Но это было сказано. Воображению предстала черта. Может быть ее не было. Может быть, была. Но они поняли, что это их момент. И они - умерли и тут же вновь родились, - в новом качестве. Страх, который довлел и давил, исчез.

Еще один пример ив того же времени. Однажды я наблюдал как из одной деревни уходила группа командиров, и политработников. Озорная колхозница кричала им вслед: «Передавайте наше с кисточкой товарищу главному в Москве - жареный кочетыг ему в...» - она назвала неудобопроизносимую часть человеческого тела.

Начальники только поникли больше головами и пошли. Откуда это изумляющее бесстрашие колхозницы? Немцы в деревне ведь еще не показались и... покажутся ли? Реальная-то власть над ней, колхозницей, пока что у этих командиров. Она знала, что любой из этих командиров может ее убить, вправе убить, в силах убить. Но еще лучше она знала, что он ее уже не убьет. Любой из этих начальников, знал, что он обязан ее убить, не говоря уже о праве убить, но он также знал, что уже ее не убьет. Я спросил колхозницу, как она не боится? Она ответила, что они уже не придут. Я возразил, что они могли бы убить ее теперь. - «Они уж недивствительные», был ответ. - «Как так недействительные?» - «А так. Они тут нюне не на законной меже».

Фактор межи!..

Но я возвращаюсь к непосредственной теме.

Для того, чтобы справиться со своими внутренними делами, мятежному краю нужно было, прежде всего, иметь время - до того, когда кремлевское правительство бросит крупные силы для подавления переворота. Заговорщики рассчитывали, что такое время - очень короткое - они будут иметь, потому что Кремлю было бы совсем нелегко с расстояния 9 тысяч километров в один миг прыгнуть к границе восставшего края и немедленно повести против него военные действия еще находящимися под его властью частями Красной армии. Как я уже упоминал раньше, в Сибири Кремль не держал сколько-нибудь значительных войск. Мало вероятно, чтобы эти три-четыре дивизии и несколько раскиданных по городам необъятной Сибири военных школ могли быть сорваны со своей сибирской вахты и немедленно поставлены на марш: факт мятежа, несомненно, вызвал бы тотчас же общее напряжение в стране, и правительство едва ли рискнуло бы совершенно оголить от войск ссыльную, концлагерную Сибирь. Для того же, чтобы снарядить карательное войско из внутренних военных округов и переправить его по «кишке» великой транссибирской магистрали хотя бы только в район Байкала, потребовалось бы никак не меньше недели, времени.

Но даже, если бы сибирские дивизии или «мобильные» отряды из внутренних округов поспешили, то где-то в районе знаменитых туннелей Байкала они уткнулись бы в захлопнутые ворота мятежного края. Этими захлопнутыми воротами мог оказаться закрытый для движения транспортов (загороженный или приведенный в негодность) участок пути в тесном проходе между озером Байкал и нависшими над полотном железной дороги скалами, участок, находящийся под огнем горной артиллерии мятежников. Первым посланцам Кремля не оставалось бы ничего иного, как выгружаться и штурмовать непролазную тайгу, скалы и кручи Байкала, преодолевать Яблоновый хребет, прежде чем выйти в затаившуюся неизвестность мятежной территории.

Возможно, конечно, что Ворошилов мог бы решиться прыгнуть на плечи восставшего края парашютными частями, серьезно рискуя при этом оказаться в положении подарившего ценное подкрепление мятежникам: ни у Ворошилова, ни у заговорщиков никогда не могло быть никакого сомнения относительно «оклада внутренних чувств» у парашютистов ли, пехотинцев ли, или даже солдат внутренних войск НКВД ... Но и в таком случае, если бы сброшенные парашютные части еще оставались во власти своего «машинного» долга, потушить мятеж они не были бы в состоянии. Они могли осложнить задачу овладения заговорщиками положением в крае, «оккупировав» ограниченные куски территории края и создав обстановку неразберихи, чересполосицы, партизанской войны. Но восстановить утраченное Кремлем положение в крае, при уже начавшейся «игре сил» с участием армии, а главное при том условии, что заговорщики с самого начала переворота имели бы в своем распоряжении известное количество «присягнувших» им войск, - это было бы им не по силам. В конце концов в отношении этих «подавителей» перед штабам переворота стояла бы та же самая задача, что и в отношении некоторых своих «трудных» частей: им нужно было помочь разделаться со своим командованием или же разбежаться, следуя на сборные пункты, указанные штабом переворота.

Главный, однако, расчет, заговорщиков был на одновременное выступление с Дальневосточным краем нескольких других окраин, причем, по всем данным, скорее всего одновременно с дальневосточниками выступили бы северокавказцы. В таком случае Кремль в своем стремлении подавить мятежи, вспыхнувшие, как по сигналу, в нескольких или хотя только в двух местах, должен был бы испытывать понятные затруднения. Тем временем мятежники спешили бы справиться со своими внутренними делами, т.е. утверждали бы свою революционную власть и проводили бы неотложные реорганизации, в предвидении скорой и смертельной «большой войны» с Кремлем.

Что касается различных сторон задачи овладения положением в крае, как они рисовались заговорщикам, то коренным вопросом был, конечно,