Дальневосточный заговор - А. Светланин

У заговорщиков не было больших опасений, что армия просто-напросто разбежится, что было бы катастрофой для дела. Бежать, собственно, было некуда: бойцы Дальневосточной армии были набраны со всех концов страны. (Это общее правило советского командования, что бойцы для прохождения службы отсылаются как можно дальше от своего дома. Исключением являются только некоторые нац. части - например, Бурятский нацкавполк, - квартирующие у себя «дома»). Бежать за тысячи километров домой при прерванном железнодорожном сообщении, по таежной и безлюдной местности - вряд ли кому-нибудь могла притти такая мысль. Да и что ожидало бы «дома»? Домой бы они, все равно не попали, а попали бы на территорию Сталина. В худшем случае их, как подозрительных, послали бы на фильтрацию в НКВД и дальше - в концлагери. В лучшем случае - поставили бы воевать с той стороны. На самой территории края бежать можно было только в тайгу, обрекая себя на холод, голод и смерть. При всем том, советские бойцы привыкли жаться друг к другу, считая, что отвечать за все, что случится, целой частью легче, чем в одиночку.

Части, в командовании которых у заговорщиков были свои люди, вероятно, очень скоро привели бы себя в порядок и встали под знамя революционного комитета освобождения. Командованию этих частей пришлось бы иметь дело с двумя категориями «внутреннего» противника: «людьми долга» и «людьми усердия».

«Люди долга» - это, конечно, особисты, чиновники НКВД в армии. В каждом полку - один уполномоченный Особого отдела. Особый отдел дивизии насчитывает ее больше 6-8 ответственных сотрудников. В ночь переворота все эти особисты были бы взяты комендантским взводом по приказу командира дивизии (корпуса) и изолированы в надлежащем месте. Это произошло бы еще до объявления о перевороте. Командир дивизии, по советским законам, не обязан мотивировать перед подчиненными свои приказы и доказывать их законность; он только отвечает за свои действия перед вышестоящим начальником. Правда, в уставе советской армии есть параграф, обязывающий военнослужащих к «неисполнению преступных приказов». Но комиссариатом обороны никогда не было дано войскам «толкования», что понимать под преступным приказом.[8] В уставе говорится только, что, если получивший приказ полагает его преступным, он должен сообщить о своей догадке следующему по чину начальнику и действовать так, как последний прикажет, не отвечая за последствия. Этот параграф устава был сформулирован в то время, когда большевистская власть, не доверяя низам, очень доверяла своим верхам, верила в иерархическую лестницу по принципу: чем выше человек по должности, тем он надежнее. При этом - чем выше командир, тем очевиднее, что он - член партии, верное лицо. О могущем быть подполье в ВКП(б) властелинам тогда еще и в голову не приходило...

Возможно, конечно, что надо было предвидеть и тот маловероятный случай, что командир комендантского взвода мог бы усумниться в законности приказа об аресте именно особистов, хотя он вовсе не обязан знать ни должностного, ни какого другого положения подлежащих аресту по приказу. Но приказ мог быть отдан начальником штаба, а командир дивизии только бы подтвердил его.

Учитывало заговорщицкое командование и заботы, которые могли ему доставить «люди усердия». Советские «люди усердия» по побудительным причинам их активизма, делятся на  множество категорий. Реальную опасность представлял бы известный тип активиста, обуреваемого тоской о славе и власти. Кремлевская поощрительная система и политика головокружительных выдвижений «за услуги, оказанные партии и правительству», всегда оставляет у этого сорта людей надежду однажды подняться «из грязи в князи». Эта надежда владеет всем существом этих людей, не оставляя места для размышлений о переменчивости и капризности советской фортуны. Нашлись бы несомненно политработники (являющиеся отчасти также «людьми долга»), командиры и, вероятно, даже солдаты, которые восприняли бы переворот только как наступивший, наконец, подходящий случай обратить на себя милостивое внимание Кремлевского распределителя «хлебных» мест, постов, рангов, орденских книжек и грамот о знатности. Заговорщицкое командование вполне должно было считаться с возможностью контрвыступления, хотя бы и разрозненного, людей, по преподанному Кремлем образцу действия «классово-сознательного советского воина».

С этими активистами заговорщицкое командование поступило бы точно так же, как и с особистами: оно их apecтoвало бы и изолировало в надлежащем месте еще до часа объявления о перевороте. Но для этого оно должно было знать заранее, от кого персонально можно ждать ретивости в защите сталинского режима. «Узнавать» этих активистов по внешнему признаку советской активности - было бы предприятие, в значительной степени пустое.

Самая большая трагедия заговорщицкой организации - невозможность, в реальных условиях сталинского режима, иметь разветвленную и многочисленную организацию. Но кругу заговорщиков, который по необходимости может быть только узким, ничто не мешает заблаговременно вести самое пристальное и доскональное изучение подчиненных им людей, в своих заговорщицких целях: начальнику гарнизона - в своем гарнизоне, командиру дивизии - в своей дивизии, командиру корпуса - в корпусе. Материал этого изучения сыграл бы исключительную роль в момент переворота: заговорщицкое командование более или менее точно знало бы как тех, от кого можно ожидать сопротивления, так и тех, кто, по объявлении о перевороте, может немедленно составить кадр, гвардию штаба переворота. Любопытно, что при аресте комбрига Круглова у него были найдены три списка имен. В одном из них начальник Особого отдела укрепленного района без особого удивления прочитал фамилии многих «опекаемых» им бойцов и командиров. Но в нем были также имена некоторых отменных активистов ведомства Шулыги (начальник политотдела) и даже нескольких, кажется, только двух, секретных осведомителей Особого отдела, имена которых начальник Особого отдела прочитал уже с некоторым удивлением. По результатам какого-то своего наблюдения, заговорщик Круглов на них явно рассчитывал...

Другой список открывался фамилией зам. начальника политотдела укрепрайона. Третий список задал энкаведистам головоломку, так как людей, имена которых значились в этом списке, не было в частях укрепрайона. Лишь спустя некоторое время докопались, что третьим списком Круглов «залез» к своему соседу, комдиву Андрею Кирилловичу Смирнову, командиру 12-ой стрелковой дивизии. Здесь можно отметить два факта: комдив А.К. Смирнов оказался в числе немногих лиц из высшего комсостава, которых не задела чистка 1937-1938 г.г. (его заместитель по политической части, дивизионный комиссар Мальцев, напротив, был изъят одним из первых во вторую волну чистки, - по слухам, распространившимся тогда, именно Мальцев, располагавший, как комиссар и начальник политотдела, большими возможностями и средствами «политизучения» людей, изготовлял и корректировал для Круглова таинственный список по 12-ой дивизии).

Так что, при подобной постановке дела, заговорщицкое командование одной предупредительной мерой в ночь переворота обезопасило бы