Дальневосточный заговор - А. Светланин

мало похоже на страх перед возможным возвращением большевиков. В оккупированной немцами чести Ленинградской области, на Псковщине, на новгородских землях (я не изучал, как обстояло дело в других областях) крестьяне немедленно разломали колхозы и очень скоро, очень дружно, очень согласно, без присутствия какой-либо власти (ваших анархистов, я думаю, это должно привести в полный восторг), «вечевым» порядком, без тяжбы, без «мутной реки доносов» разобрались; кому что нужно взять, и - мирно возвратились к единоличному хозяйствованию... Где тут страх перед возможным возвращением террористического большевизма?

Во всяком случае, какой мог быть страх перед возвращением большевиков у той значительной части населения, которая уже тогда решила, что под большевиками не бывать и которая впоследствии, при подходе возвращающейся советской армии, потянулась длинной вереницей на запад, от победителя в обреченную землю побежденного?. Зачем они не погрузились в нирванну сладкой мести?

Сложная и ответственная задача - разбираться в народной психологии, в народном чувстве. Играли тут, несомненно, свою роль русская незлопамятность, русское всепрощение. Но главное было - в чрезвычайной сложности и запутанности вопроса: кто виноват? Сталинизм всячески стремился осложнить и запутать в народном сознании этот вопрос, и он в этом преуспел. Уже с начала «эры» сталинизма размножилась категория лже-активистов, горе-активистов, активистов поневоле. В конце тридцатых годов, особенно в результате тотальной чистки, народного сознания коснулось великое смущение: чувство ложного положения многочисленного советского чиновничества и даже сановничества передавалось многим. Люди увидели маски, много масок в самой коммунистической партии. Люди раскусили хитросплетение, тайну кремлевской механики, властвования; секрет всепорабощения... Стало не легко, хотя бы и мысленно, поднять камень и бросить в любого без разбору «человека с портфелем».

В конечном итоге, это обстоятельство не затрудняет, а облегчает задачу революции, приближает ее сроки: в стране вызревает атмосфера взаимопонимания всех оппозиционных сил, общей психологической подготовленности к приятию переворота, доверия к революции, откуда бы - из какого «сословного» этажа - не прогремел ее первый гром. Дело уже и сейчас в значительной степени остается только за «громом»... И в конечном счете, это обстоятельство может явиться великим благом грядущей революции: революция пройдет к своей цели, минуя пучину кровавого хаоса. Исповедующий, что из малой крови революции может родиться только новая диктатура, по-моему - вампир. Прорицатели всяких ужасов междуусобицы и разгула ножа в России, после падения большевизма - просто подрабатывают на воображении чувствительных дам. Никакого разгула ножа не будет. Будут, возможно, военные действия, если революции первоначально суждено зажечься только на части территории страны. Никакие ученые социологи и даже всезнающие марксисты не будут в состоянии объяснить «классовую» расстановку сил в этой войне. Эта война окончится скоро. Восторжествует строй свободы и человечности. Без прилагательных: счастливый, лучезарный и т.д. Ибо с утопиями в русском народе кончено!

Таким образом, явления последней войны показали, что заговорщики, вероятно, могли не без основания рассчитывать, что их политика по вопросу «служилых людей» советского механизма встретит понимающее отношение населения.

...«Осторожное» отношение к институтам советской государственности, с которым мы встречаемся в заговорщицком «кредо», имело не принципиальное значение, а лишь практическое. Это был вопрос времени. Неотвратимость войны с Кремлем удерживала заговорщиков от «планов» слишком быстрой ломки и коренной переделки структуры управленческого аппарата. Тем не менее, мне стали известны, по крайней мере, три вопроса, по которым Комитет Освобождения принял бы немедленно радикальные решения:

1. Концлагери сами по себе кончаются немедленно. Стража, которая препятствовала бы уходу заключенных из лагеря, должна была быть удалена силой воинских частей. Комитет Освобождения считался с фактом появления на территории края на свободе опасных уголовных преступников-рецидивистов, но считая абсолютно исключенным задерживать каких бы то ни было людей в лагере и устраивать разборы, сортировку на политических и уголовных и т.д.

Это было бы политической ошибкой. При всем том, такое разбирательство - физически было бы совершенно невозможно (изучить миллионы «судебных дел», если бы таковые были, но их не было бы: с осужденным в концлагерь следует только «статья») и оно не дало бы ровно ничего: кто стал бы принимать за чистую монету бумаги советского «Шемякина суда» или энкаведистских троек? Кроме того, самые настоящие профессиональные «урки» и убийцы (не говоря уже о случайных «ворах») могли не без основания заявить, что «урками» и убийцами их сделала советская власть, и во многих случаях было бы трудно на это возразить. И еще: огромная масса заключенных, как известно, сидит в концлагере только за «то», что Кремлю потребовалась даровая рабочая сила, человеческие кости и кровь в фундамент новостроек коммунизма. При этом обстоятельстве было бы и юридически и морально неоправданно устраивать какие бы то ни было разбирательства.

Полностью не вмешиваясь в выбор заключенными решения о немедленном уходе из места бывшего концлагеря, Комитет Освобождения обратился бы к тем, кто с ним согласился бы, с просьбой оставаться некоторое время на месте на правах свободного общежития, - до организации перевозки в больницы, госпитали и дома отдыха, до открытия в б. лагерях бюро предложения труда предприятиями и учреждениями края и до открытия пунктов записи добровольцев в Освободительную армию.

В малозаселенном и малозастроенном крае, при тесноте в городах, задача размещения на отдых, на лечение, на работу и на жительство миллионов новых людей была бы совсем нелегкой, и от бывших узников понадобилось бы понимающее отношение к просьбе Комитета Освобождения о некоторой доле терпения. Повалить домой б. заключенные не могли бы никак, потому что их дом, был бы еще «там», у Сталина.

2. Все наблюдающие, следственные и карательные органы НКВД ликвидируются. Войска пограничной охраны остаются на месте и несут свои функции. Войска внутренней охраны преобразуются в обычные армейские части. Милиция остается на охране порядка. По возможности, быстро разрабатывается и вводится в действие акт о правах личности и временное уложение о новом суде и прокуратуре.

3. Все комитеты большевистской партии, начиная с краевого, закрываются и все партийные организации распускаются. Равно относится это и к комсомолу. Все другие общественные, культурные, кооперативные, профессиональные, спортивные, научные и другие организации - впервые свободным обсуждением и голосованием - сами решат вопрос дальнейшего существования и направления деятельности, при полном праве любого не считать себя больше членом той или иной организации.

Что касается управления местными делами края, то, по плану заговорщиков, оно осталась бы временно, под контролем Комитета Освобождения, за краевым исполнительным комитетом с его отделами: земельным, просвещения, здравоохранения, промышленности, торговли, финансов и прочими. Эти же органы управления и местной власти остались бы пока