Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

у Чака Кале, своего стэнфордского университетского приятеля. Хорошего приятеля. Когда я представлял курсу свою работу по спортивной обуви, Кале пришел, чтобы морально поддержать меня.

Во время одной из поездок в Лос-Анджелес я посещал встречу в Occidental College. Как обычно, я стоял на траве футбольного поля, позволяя кроссовкам самим творить их волшебство. Внезапно рядом возник парень и протянул мне руку. Моргающие глаза, приятное лицо. Даже очень приятное, хоть и печальное. Несмотря на покой, исходящий от него, в нем было что-то печальное, почти трагическое, оно гнездилось вокруг его глаз. И что-то странно знакомое.

– Фил, – произнес он.

– Да? – спросил я.

– Джефф Джонсон, – ответил он.

Конечно! Джонсон. Я знал его по Стэнфорду. Он тоже был бегуном, очень неплохим на коротких дистанциях, и мы даже соревновались друг с другом в нескольких любительских гонках. Иногда он ходил на пробежки со мной и Кале, и потом мы вместе где-нибудь перекусывали.

– Здорово, Джефф, – сказал я. – Что поделываешь?

– Учусь в высшей школе, – ответил он, – изучаю антропологию. – План у него был – стать социальным работником.

– Серьезное дело, – сказал я, поднимая бровь.

Джонсон никак не походил на социального работника. Я не видел его, спасающего наркоманов и отыскивающего дом сиротам. На антрополога он тоже не был похож. Я не мог представить его, болтающего с каннибалами в Новой Гвинее или раскапывающим зубной щеткой поселение Анасази, копающегося в козьих какашках ради того, чтобы найти осколки древних горшков.

Но это, как он сказал, было его рутинными увлечениями. На выходных он, повинуясь зову своего сердца, продавал обувь.

– Да ну! – сказал я.

– Adidas, – продолжил он.

– К черту Adidas, – сказал я. – Тебе надо работать на меня, помогать мне продавать эти новые японские кроссовки.

Я протянул ему марафонку Tiger, рассказал о поездке в Японию, о встрече с руководством компании Onitsuka. Он погнул ботинок, изучил подошву.

– Прикольно, – сказал он. Джефф был заинтригован, но отказался. – Я женюсь, – сказал он. – Не уверен, что смогу взяться за новое дело сейчас.

Я не принял его отказ близко к сердцу. Это было первое «нет», услышанное мною за все месяцы роста моего бизнеса.

Жизнь была хороша. Жизнь была грандиозна. У меня даже появилась девушка, хотя у меня было на общение с ней не очень много времени. Я был счастлив, так счастлив, как никогда прежде счастлив не бывал, а счастье может быть опасно. Оно притупляет чувства. Таким образом, я не был готов к тому, что я однажды получу ужасное письмо. Оно было от тренера по борьбе из какого-то заштатного городишки на востоке страны под названием Долина Массапекуа, или Манхассет. Мне пришлось дважды в него вчитаться, прежде чем я понял, о чем речь.

Этот тренер объявил, что он только что вернулся из Японии, где встречался с топ-менеджерами компании Onitsuka, которые провозгласили его эксклюзивным дистрибьютором товара компании в США. Он услышал, что я продаю кроссовки Tiger, обвинил меня в плагиате и приказал – приказал мне! – прекратить продажи.

С колотящимся сердцем я позвонил своему кузену Дугу Хоусеру. Он окончил юридический факультет Стэнфорда и сейчас работал в уважаемой юридической конторе. Я попросил разузнать об этом тренере как можно больше информации, выяснить, чем он может мне навредить, и отвадить его письмом.

– А что ему написать? – спросил у меня кузен Хоусер.

– Что любая попытка влезть в дела компании Blue Ribbon будет немедленно встречена нами как повод для разбирательства в суде, – ответил я.

Моему «бизнесу» всего два месяца, а я уже втянут в юридическую битву? Хорошенькое наказание за то, что посмел назвать себя счастливым. Далее я сел и написал многословное нервное письмо в компанию Onitsuka.

«Уважаемые господа, я очень огорчен тем, что сегодня утром получил письмо от человека из Манхассета, штат Нью-Йорк, который заявляет…»

Я ждал ответа. И ждал. И снова писал.

Нанимо (яп. «Ничего». – Прим. пер.).

Ничего. Ответа не было.

Кузен Хоусер выяснил, что этот мистер Манхассет был своего рода знаменитостью. Прежде чем стать школьным тренером по борьбе, он был моделью – одним из тех, кто снимался в очень удачной рекламной ковбойской кампании Marlboro Men.

Лошади, шляпы, пейзажи – вот это всё, работающее на образ. Ну прекрасно, думал я. Прямо то, что сейчас нужно. Битва побережье-на-побережье с каким-то мифическим американским ковбоем.

Я впал в глубокую хандру. Стал таким обиженным и брюзгливым, что представлял для всех плохую компанию, и моя подружка в конце концов бросила меня. Каждый вечер за семейным ужином я мрачно размазывал по тарелке рагу и овощи, приготовленные мамой. Потом сидел с отцом в гостиной, уныло пялясь в телевизор. «Бак, – сказал как-то отец, – ты выглядишь так, будто тебя пыльным мешком по голове ударили. Брось уже это все».

Но я не мог бросить. Я продолжал вспоминать свою встречу в компании Onitsuka. Руководство столько мне кланялось. И я кланялся им в ответ. Я был с ними прям и честен – ну, по большей части честен. Конечно, технически я тогда не был владельцем компании Blue Ribbon. Но это были такие мелочи. У меня же была компания сейчас, и именно она первой привезла кроссовки Tiger на Западное побережье и могла бы продавать их в 10 раз быстрее, если бы Onitsuka дала мне шанс. Вместо этого компания собралась меня выбосить из дела? Променять на какого-то ковбоя с Восточного побережья?

Лето подошло к концу, а ответа из Onitsuka все не было, и я почти что потерял надежду продавать их кроссовки. На День труда, однако, я переменил свое решение. Не мог я сдаться. Еще не время опускать руки. И «не сдаваться» в данном контексте означало – надо лететь в Японию и лично разговаривать с руководством компании Onitsuka.

Я поделился этим соображением с отцом. Ему не очень импонировала вся эта история с продажей кроссовок. Но вот что ему по-настоящему не нравилось, так это когда кто-то обижал его сына. Нахмурившись, папа произнес: «Возможно, тебе следует к ним поехать».

Я обсудил это и с мамой. «Никаких «возможно», – заявила она. И сама отвезла меня в аэропорт. Пятьдесят лет спустя я вспоминаю нас в ее машине. Я помню каждую мелочь. Это был ясный, прохладный день, сухой и солнечный. Мы оба молча смотрели, как солнечный свет играет на лобовом стекле. Наше молчание было таким же, каким бывало не раз, когда она отвозила меня на встречи. Я был слишком занят, пытаясь успокоить нервы, и она лучше, чем кто-либо, понимала мое состояние. Она уважала границы, которые мы выстраиваем