Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

Затем возникла другая мысль: каждый читатель моего произведения привнесет свои собственные проблемы во все, что он прочтет. В случае Кристины это был страх того, что психотерапевт или кто‐то другой при близких отношениях каким‐то образом вторгнется в ее жизнь и возьмет над ней верх. Независимо от того, была ли идея колонизации когда‐либо определяющей для меня, она нашла громкий отклик у нее и, таким образом, превратилась из относительно незначительной идеи (для меня) в очень важную (для нее), преобразовавшись в концепцию, которую я, в ее представлении, часто использовал. Дело здесь не в том, как часто я на самом деле эту идею использовал (допускаю, что могу ошибаться: возможно, если бы я все же перечитал «Экзистенциальную психотерапию», то встретил бы множество примеров этой концепции), а в том, что каждый человек обладает исключительно субъективным опытом жизни и, следовательно, чтения. Этот опыт окрашивает наше видение, заставляя нас сосредотачиваться на тех, а не иных вещах и эмоционально по‐разному реагировать на различные явления. Это верно в отношении всех пациентов, с которыми нам приходится иметь дело, и в отношении психотерапевтов тоже. И, возвращаясь к исходной точке, именно из‐за этой субъективной избирательности внимания психотерапевты должны как можно лучше знать свои собственные реакции и предубеждения, и именно поэтому мы непременно должны проходить серьезную индивидуальную терапию. Независимо от того, признал я колонизацию как свою основную идею или нет, ответ, который я дал Кристине, исходил из глубоко укоренившегося теоретического постулата, которого еще не коснулась моя потеря памяти. Я все еще был самим собой, все еще работал в соответствии со своими представлениями о психотерапии. И хотя некоторые из этих часовых сеансов явились для меня некоторого рода потрясением, в конечном счете мой подход снова и снова оправдывал себя, обеспечивая привычный комфорт в работе и подтверждая силу связи между психотерапевтом и пациентом.

Глава 5

Подобно комете, завершающей свой полет

Я получил электронное письмо от Пола, молодого мужчины из Арканзаса. В нем он жаловался, что был отчаянно несчастлив по причинам, которые, накладываясь одна на другую, усиливали его чувство отчаяния и безнадежности: ужасный разрыв с родителями, горький конец романтических отношений, чувство глубокой изоляции и стыда. Последние несколько месяцев он посещал психотерапевта в возрасте: тот был ему полезен, но теперь уходил на пенсию. По иронии судьбы, этот психотерапевт направил Пола ко мне, словно я был более молодой и жизнеспособной альтернативой.

Длинное письмо Пола поразило меня своей цепочкой сложносоставных и при этом изящно сконструированных предложений. Оно начиналось так:

Мне 22 года, я – государственный служащий, живу в Арканзасе, и это отнюдь не самые благоприятные предпосылки моей жизни. Излишне говорить, что от моего города до Вашего долгий путь, как с точки зрения географической, так и, я полагаю, культурной, и в обычные времена пропасть эта помешала бы мне отправить данное послание. Однако, поскольку разразившаяся эпидемия «чумы» на неопределенный срок откладывает все личные контакты – между этим южным захолустьем и увенчанными ореолом духовных знаний залов Стэнфордского университета, – я питаю драгоценную надежду на то, что создавшиеся условия поспособствуют мимолетному возрождению письменной переписки.

Читая Ваши работы, я часто ловлю себя на том, что меня трогает не только преданность делу и чуткость, с которыми Вы подходите к каждому своему пациенту, но и универсальность Ваших прозрений. Не раз я проникал далее того, что рассматриваю как «индивидуальное» откровение, полученное в результате единичной встречи с конкретным пациентом, и через несколько дней ощущал, как это возвращает меня в какой‐то, казалось бы, отдаленный аспект моей жизни, подобно комете, завершающей свой полет.

Что за образ! И я признаю, что такая высокая похвала подняла мне настроение. Несколькими строчками позже Пол писал:

Доктор Ялом, мне пришло в голову, что сейчас, когда цивилизация существует в том виде, в каком мы ее знаем, Вы, возможно, проводите консультации по телефону или видео. Если это так, то расстояние между нами можно посчитать более или менее ничтожным, и, невзирая на вероятность того, что у Вас плотный график и, как я могу себе представить, список ожидания длиннее, чем гобелен из Байе[7], с моей стороны было бы не так уж безрассудно лелеять надежду договориться о частной встрече с Вами.

Это и в самом деле не было так уж безрассудно, подумал я с некоторым удовольствием. У меня действительно был лист ожидания на несколько недель – главным образом потому, что, хотя я и планировал лишь одну консультацию в день, это требовало от меня всей выдержки и сосредоточенности, на какие я был способен. Моя идея с разовыми сеансами открыла новые возможности как для меня, так и для тех пациентов, которые никогда не смогли бы позволить себе посещать дорогие сессии еженедельно. Это дало мне возможность соприкоснуться со множеством разных жизней, усилив то, что всегда было приятным аспектом практики. Я с нетерпением ждал своего «экспресс‐визита» в Арканзас и часа, проведенного с Полом и его длинными, витиеватыми фразами.

Утром назначенного дня я допил чашку кофе и медленно направился в свой кабинет. Это было в июле 2020 года, четыре месяца спустя после введения карантина из‐за ковида, восемь месяцев спустя после смерти Мэрилин. Еще чувствовались последние признаки весны: гравийную дорожку украшали лепестки нежных цветов, слетевших с нескольких искривленных абрикосовых деревьев, оставшихся от фруктового сада, когда‐то росшего в нашем дворе. Войдя в дом, я включил термостат и сел за свой стол. Как всегда, рядом с монитором было сложено несколько книг. На столе также были разбросаны листочки с записями, напоминающими о той или иной мною придуманной задумке, количество которых росло по мере того, как моя память становилась все менее надежной. Я отодвинул несколько книг и заметок в сторону, расчистив место, чтобы мне было легче сосредоточиться на экране. И вновь просмотрел электронное письмо Пола, освежая свою память.

Через несколько мгновений появилось его лицо. По моему первому впечатлению это был хрупкий застенчивый молодой человек, который, казалось, почти извинялся за то, что осмелился меня побеспокоить. На его лице промелькнула нежная улыбка. Голос звучал несколько напевно, но речь была уверенной, такой же выверенной и захватывающей, как его письменная проза. Это на первый взгляд. Содержание сеанса, однако, оказалось шокирующим и печальным одновременно.

Пол рассказал мне, что, когда ему исполнилось восемнадцать, его родители, с которыми до того у него были близкие, любящие отношения, узнали, что он гей[8]. Они сразу