Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

другой стороны, не является сознательной. Она связана с чувствами, мышечной памятью и привычными моделями поведения, такими как ориентация в знакомом районе, где вы прожили много лет. Изучение теории музыки, например, опирается на эксплицитную память, в то время как перебирание аккордов на гитаре, на которой вы играли десятилетиями, задействует память имплицитную. Неврологи провели многочисленные исследования этих двух видов памяти, и существуют достаточно весомые доказательства того, что формируются они благодаря отличным друг от друга проводящим путям и находятся в двух совершенно разных областях мозга. С внешней точки зрения это любопытно, это захватывающе. Изнутри… довольно странно, не находите? Я неосознанно вспомнил, что приклеил этот стикер к краю своего стола и моя рука к нему потянулась: имплицитная память проявилась во всей своей красе. В то время как моя эксплицитная память продолжала регрессировать, было приятно знать, что это еще не конец истории.

—

Было августовское утро, несколько недель спустя после моего 89‐летия. И я воспользовался проверенным способом встряхнуть свою память: стал перечитывать электронное письмо, полученное от Эльзы, сеанс с которой я собирался провести через тридцать минут. Очевидно, в первый раз я недостаточно внимательно прочитал ее сообщение, поскольку был удивлен, обнаружив, что десять лет назад она прошла у меня несколько сеансов терапии. Ой‐ой! Я совершенно не помнил ее, поэтому попытался найти свои старые записи. Если тогда все шло по плану, то должен был быть соблюден четкий протокол, и тогда в картотеке рядом с моей книжной полкой должна лежать аккуратно помеченная папка, заполненная отпечатанными, четко упорядоченными заметками. В течение многих десятилетий после приема пациентов я прогуливался по своему двору, диктуя записи сеансов на маленький микрокассетный магнитофон, который в то время был верхом технологий. Я передавал эти кассеты Би, замечательной секретарше, работавшей у меня много лет, на которую я полностью полагался, и она ловко расшифровывала их, в результате чего получались четкие, аккуратные записи о моих многочисленных пациентах.

Увы, в тот день я обнаружил нечто совсем иное. Папка Эльзы была на месте, но внутри лежала пачка разлинованной желтой блокнотной бумаги, исписанная характерными каракулями. Ох, ну конечно. Десять лет назад Би умерла, и в течение нескольких месяцев после ее смерти я писал свои заметки от руки, пока не начал использовать компьютерную программу для распознавания голоса и преобразования его в текст. Итак, судя по всему, сеансы Эльзы пришлись как раз на эти несколько месяцев. С детства у меня был ужасный почерк, и, став врачом, я получил «законное» оправдание оставить его таким, какой он есть. Мои записи до безобразия неразборчивы. Все, что я узнал, просмотрев их, – это то, что мы с Эльзой провели полдюжины сеансов и что у нее были настолько серьезные семейные трудности, что она была на грани развода. По крайней мере, так мне показалось: я смог разобрать слова «развод», «роман» и «дети». Наиболее четкой оказалась фраза о том, что она ценила мою помощь и просила обнять ее в конце последнего сеанса. И тут, о чудо, я обнаружил распечатанное электронное письмо, которое Эльза отправила после того сеанса; в нем она отмечала, что объятие было важно для нее как противоядие от холодности и жестокости отца и мужа. По крайней мере, у меня появилось с чем работать.

Пока я с тревогой расшифровывал все это, подошло время нашей встречи. На самом деле я уже опаздывал на пять минут, и от Эльзы пришло сообщение о том, что она ждет меня. Затаив дыхание, я отправил приглашение в Zoom и через несколько секунд уже смотрел на лицо женщины лет сорока с высокими скулами, поразительными зелеными глазами и каштановыми волосами, ниспадающими на плечи и не вмещающимися в кадр. В прошлом, если я видел лицо кого‐то из своих бывших коллег или пациентов, меня накрывал поток воспоминаний. Теперь такого не случается. Я совершенно не узнавал ее лицо и не мог вспомнить ни единого момента нашей совместной терапии – ни объятий, ни жестокого мужа, ничего.

Как психотерапевт я стараюсь быть честным в отношении чувств, которые испытываю здесь и сейчас, и призывал к тому же бесчисленное множество своих студентов. Эта честная готовность рассказать пациенту о том, как вы на самом деле воспринимаете ситуацию, и использование этой информации в качестве мощного фактора изменений, который вы и пациент можете исследовать вместе, имеет решающее значение для успешной терапии «здесь и сейчас». Внезапно я столкнулся с огромной проблемой, связанной с этой своей основной профессиональной ценностью: как мне сказать Эльзе, что почти ничего не помню о наших предыдущих сеансах? Ранее она выразила такую благодарность, такие сильные и позитивные чувства по поводу нашей работы, что я испугался, что она будет глубоко уязвлена, узнав, как мало воспоминаний о ней осталось в моей памяти. Я не хотел причинять ей такую боль. Мой разум лихорадочно искал выход. Я мог бы солгать, заверить ее, что хорошо помню наши сеансы, и попытаться добиться своего с помощью блефа. Но такая нечестность казалась мне неприемлемой.

Какой путь выбрать? Я подумал о другом своем профессиональном принципе: что было бы в ее интересах? Неясно. Взволнованный, я выбрал довольно запутанный подход, пытаясь избежать упоминания о том, что не помню ее. Для себя я оправдывал это решение тем, что все еще могу предложить ей нечто ценное. Что могу сосредоточиться на ее текущей ситуации и, насколько возможно, избегать любых упоминаний о наших предыдущих встречах, чтобы не дискредитировать реальную возможность для плодотворной совместной работы в данный момент.

Затем произошла очень странная вещь. Продолжая смотреть на лицо Эльзы, я ощутил сильный прилив теплоты к ней. Мне было не узнать ее, в моей голове не возникло никаких воспоминаний о нашем сеансе. Но я испытывал сильные положительные эмоции, острое желание быть полезным и сильную потребность защитить ее. Хотя я почти не мог вспомнить эксплицитных подробностей моих предыдущих встреч с Эльзой, имплицитные теплые чувства, которые я испытывал к ней, были еще очень живы и хорошо сохранились где‐то в закоулках моей памяти.

Разумеется, я часто испытываю положительные чувства по отношению к своим пациентам, и встречи с ними, как правило, доставляют мне удовольствие. Но эта мощная волна эмоций была совсем иного рода, словно моя эмоциональная система компенсировала недостаток осознанности. Это было неожиданно и на короткое время сбило меня с толку: как странно испытывать такие сильные чувства к человеку, не помня, чем они вызваны!

Эльза, казалось, была рада меня видеть и начала рассказывать, что дела у нее идут неважно и она беспокоится из‐за проблем у своих детей. Я осторожно задал несколько деликатных