Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

даже закрыл глаза на вооруженные нападения Ордена в области Колк (Северная Эстония)[294]. Надежды архиепископа на вмешательство со стороны Сигизмунда II Августа оправдались лишь отчасти: полагая военное вторжение в Ливонию крайней мерой, Сигизмунд II Август предпочел действовать дипломатическими методами. Возможность предоставлялась удачная, ведь отказ короля Дании от участия в разрешении внутриливонских проблем позволял выступить в качестве единственного протектора Рижского архиепископства.

В 1554 году Сигизмунд II Август направил к рижскому капитулу снабженное особой инструкцией посольство, где отмечалось плачевное состояние диоцеза вследствие непрекращающихся интриг Ордена, который стремится настоять на выборе для Рижской епархии своего коадъютора и тем самым получить власть над ней[295]. В этой связи Сигизмунд II Август напомнил членам капитула, что он на основании папских декретов, постановлений вселенских соборов и волеизъявления Рижских архиепископов выступает в качестве протектора и консерватора Рижского диоцеза. Исходя из этой обязанности и по просьбе своих подопечных, он решил «милостиво защитить почтенный капитул и всю Рижскую епархию во всех ее прерогативах, свободах, благе и взять [их] под свою руку»[296]. Сославшись на прецедент участия своего предшественника, Сигизмунда I, в избрании коадъютором Вильгельма Бранденбургского в 1529 году, король положительно характеризовал Кристофа Мекленбургского и высказал надежду, что капитул изберет его на эту высокую должность, «чтобы быть в праве и всегда иметь убежище у его королевского величества»[297]. В инструкции король обещал «как природный консерватор и протектор <...> защищать и управлять ими»; в силу чего капитулу следовало «отказаться от всякого сопротивления в этих делах, сохранять преданность его королевскому величеству и тем самым обеспечить себе спасение и благоденствие», обещав, что «всем противникам грозит наказание»[298]. Факт же нарушения подобным назначением правовой нормы, зафиксированной в Вольмарском рецессе 1546 года, Сигизмунд II Август оправдывал тем, что принятие рецесса, запрещавшего избирать коадъютором природного князя, не было согласовано с ним как с протектором, вследствие чего соблюдать его он не намерен[299].

Авторство последнего тезиса, как видится, принадлежит отнюдь не польско-литовскому государю, а скорее относится к результатам архивных изысканий герцога Альбрехта, утверждавшего что невозможно определить цель и объем использования королем своей защитно-государственной функции[300]. В перспективе это предоставляло большой простор действий для Сигизмунда II Августа, который, по мнению герцога, должен воспользоваться своим правом протекторства для отмены Вольмарского рецесса[301]. На авторство польской риторики в коадъюторском деле указывает и тот факт, что прусский герцог, знакомый с ливонским укладом, фактически конструировал аргументацию для продвижения Кристофа, снабжая польско-литовского государя подробными инструкциями. Доводы приводились убедительные: запрет на избрание урожденных князей приравнивался к оскорблению курфюрстов и князей Священной Римской империи, а назначение коадъютором персоны низкого происхождения неизбежно приведет к произволу со стороны Ордена[302]. В дискуссии следовало также принимать в расчет вероятность апелляции магистра к «Bulla Habitus» 1451 года, согласно которой церковную должность в Рижском архиепископстве мог получить лишь член Ордена[303]. Подобный выпад полагалось отклонить колким аргументом, что сам Орден в своей духовной жизни, делах и политике этому правилу не следует[304]. В конечном счете назначение Кристофа Мекленбургского коадъютором и курс на сближение Польско-Литовского государства, Пруссии и Ливонии приравнивались к жизненной необходимости ввиду нависшей над ними «русской угрозы»[305].

Таким образом, в ходе дебатов, сопровождавших избрание коадъютора, польско-литовский государь выступил как протектор, заявив о своем праве вмешиваться во внутреннюю жизнь Ливонии, корректируя ее из соображений «сохранения епархии» даже вопреки рецессам Вольмарского ландтага 1546 года, запрещавшего ландсгеррам предоставлять административные должности лицам княжеского происхождения[306]. Вопиющее нарушение ливонского законодательства в вопросе об избрании рижского коадъютора поставило Ливонию на грань политического кризиса, заложившего новый виток с прибытием в Ливонию Кристофа Мекленбургского. Главный кандидат на предстоящем избрании был доставлен в архиепископскую резиденцию Кокенгаузен (Кокнесе) 25 ноября 1555 года в сопровождении мекленбургских советников, обер-секретаря Бальтазара Ганса, приданного ему герцогом Альбрехтом, и небольшого вооруженного отряда для отражения возможной атаки со стороны Ордена, чего так опасался Вильгельм Бранденбургский[307].

В это же время прибыли письменные рекомендации Сигизмунда II Августа касательно благонадежности кандидатуры Кристофа Мекленбургского, доставленные рижским синдиком Иоганном Лоонмюл-лером, возвращавшимся из Вильно от литовского воеводы Николая Радзивилла[308]. Рассмотрев кандидатуру Кристофа, члены капитула предпочли уклониться от прямого ответа, предложив рассмотреть вопрос о пересмотре Вольмарского рецесса на ландтаге[309]. И хотя даже в конце декабря 1555 года имя претендента на место коадъютора еще мало кому было известно, решение о назначении следовало принять уже при следующей встрече капитула, то есть 24 января 1556 года[310].

30 декабря 1555 года в Роненбург прибыл польский посол Каспар Ланский, уполномоченный вести переговоры с архиепископом, магистром, капитулом, а также мекленбургскими и прусскими послами[311]. В архиве герцога сохранилась рукописная копия королевской инструкции[312], в комплекте с дополнительной инструкцией[313] и указанием о порядке ведения диспута о коадъюторе[314]. Польский посланник в первую очередь должен был конфиденциально обсудить с Вильгельмом предстоящие переговоры на предмет возможных изменений данных ему предписаний. Приоритетной задачей оставалось убеждение членов соборного капитула в необходимости свободных выборов коадъютора и признания ими за польским королем прав консерватора и протектора; в этом случае «капитул со всем Рижским диоцезом и с его округой окажутся в сфере единственной и законной королевской власти <...> и легко будет потом это дело у самого Папы, его императорского величества и у духовенства Империи и Ливонии привести к наилучшему исходу»[315]. Для этого надлежало, чтобы «господин архиепископ очень сильно постарался иметь консервацию и протекцию, чтобы его королевское величество в этом случае [ими] обладал, и чтобы прочие, к этому не имеющие отношения и не подчиняющиеся в том, были отстранены [от дела]»[316].

Выступление Ланского полагалось начать с перечисления старых заслуг Рижского архиепископства, «которое некогда называлось епископством Ливонским и изначально являвшееся государем всей Ливонии», пришедшее в упадок из-за козней Ордена, вследствие чего «Папы и всеобщие соборы <...> назначили великого князя Литовского консерватором и протектором, а в позднейшие времена протекция над Ливонией была передана королю Польскому», что признавали архиепископы Риги Иоганн Бланкенфельд и Томас Шонинг[317]. Избрание представителя княжеского рода на должность коадъютора преподносится здесь как основной элемент плана возрождения величия Рижской епархии, который некогда был предложен римским императором Карлом V архиепископу Иоганну Бланкенфельду и изложен в его завещании[318]. Преемник Бланкенфельда Томас Шонинг попытался воплотить этот план при поддержке герцога Альбрехта путем избрания коадъютором Вильгельма Бранденбургского, однако Орден открыто противопоставил себя этому избранию и дело едва