Protectores et conservatores. Ливонская политика Ягеллонов в XVI веке - Даниил Александрович Бессуднов

не окончилось войной[319]. Теперь же Орден стремился нарушить привилегию свободных выборов и избрать коадъютором своего кандидата, чтобы «взять в свои руки все прочие епархии <...> и благословенное Рижское архиепископство вместе с его свободами и прерогативами взять под свою власть»[320].

Ланский должен был убедить капитул, что уже отец Сигизмунда II Августа, Сигизмунд I, выступал в защиту свободных выборов, а теперь он сам будет их защищать, а потому им нечего бояться предлагаемого благодеяния[321], поскольку «ныне Господь отдает само их спасение в их руки, а также особое Божье соизволение через настоящего короля Польского, который ныне больше, чем его великие предки, по их винам призван осуществлять консервацию и протекцию <...>, чтобы он капитул и всю Рижскую архиепархию с ее прерогативами, имуществом и благами при необходимости защищал и управлял ею»[322]. В случае сопротивления капитула польский посол должен был руководствоваться дополнительной инструкцией[323], в которой речь идет о методе ведения диспута о свободных выборах и уместной системе аргументов. Так, например, если капитул откажет Кристофу в избрании, ссылаясь на необходимость договоренности с магистром Ордена, Ланскому надлежало лично прибыть к Генриху фон Галену, «чтобы его норов слегка пообрезать», однако «в отношении прочих противников упомянутого архиепископства, и в особенности против благословенного дворянства, ничего даже в малой степени враждебного не предпринимать»[324]. Противодействие Ордена следовало нейтрализовать ссылкой на постановления пап, даровавших Рижскому диоцезу право свободных выборов и протекторов, «чье указание и пожалование, особенно в делах церкви, считается выше прочих»[325]. Если же капитул согласится с избранием Кристофа, «то не важно будет, ответил ли господин магистр или нет», поскольку «его королевское величество пребывает в намерении полностью исполнить свой долг в отношении достохвального архиепископства, и потому ему не нужно ожидать решения в отношении Рижской архиепархии от других господ и сословий»[326]. Сомнения ливонских представителей и возможное требование отказаться от статуса протектора надлежало отклонить на том основании, что предыдущие архиепископы «его королевского величества отца, блаженной памяти короля Сигизмунда, просили и признавали консерватором для себя и этого архиепископства <...> а потому все епископства и Немецкий орден в Ливонии пусть действуют согласно требованию папского святейшества о консервации» и «потому господин магистр должен за себя и свой рыцарский орден покориться такому справедливому королевскому поведению»[327].

Как видно из инструкций Ланского, основу риторики в защиту свободных выборов коадъютора и прочно с ними связанных прерогатив протекторов составляли, во-первых, древность протекторства и консерватуры, унаследованных польским королем от своих предков, во-вторых, их происхождение от высших политико-правовых инстанций католического мира — пап, императоров и церковных сборов и, в-третьих, санкция самих Рижских архиепископов. Любопытно отметить, что в этой инструкции, как и в ряде других документов, указано, что изначально протекторство было даровано великому князю Литовскому и лишь позже перешло к польским королям. Однако привилегия императора Карла IV, о которой говорилось в одном из предыдущих разделов, прямо свидетельствует, что польские короли получили данную привилегию гораздо раньше, когда Литва еще была языческой и никак не могла выступать в качестве покровителя и защитника католической епархии. Важным моментом аргументации было обращение к историческому прецеденту, а именно намерению архиепископа Иоганна Бланкенфельда назначить своим коадъютором персону княжеского достоинства, воплощенному с избранием на эту должность Вильгельма Бранденбургского. Сигизмунд II Август в этом контексте позиционировался как беспристрастный арбитр, следящий за соблюдением привилегий духовенства по их же просьбе, и нарушение прав его подопечных, равно как и отрицание полномочий протектора в этом вопросе, расценивалось как нарушение воли пап и императоров.

Каспар Ланский был благосклонно принят Вильгельмом, однако в ходе обсуждения данных Сигизмундом II Августом инструкций согласия им достичь не удалось, поскольку архиепископ настаивал на более жестком поведении в отношении магистра, в то время как посол, руководствуясь королевскими указаниями, полагал вести себя более мягко[328]. После переговоров с архиепископом Ланский вместе с мекленбургскими советниками и Бальтазаром Гансом направился к ливонскому магистру Генриху фон Галену в Венден (Цесис) с намерением передать ему требование протектора Рижской епархии признать коадъютором Кристофа Мекленбургского, однако встретил там неласковый прием[329]. Вдобавок, магистр уклонился от прямого ответа, сославшись на необходимость обсудить сложившуюся ситуацию на ближайшем ландтаге, поскольку этот вопрос требовал общего рассмотрения[330]. Вынесение вопроса об избрании коадъютора архиепископа на общий суд ливонских сословий играло против партии Вильгельма, поскольку большая часть ливонцев была настроена против любых инициатив архиепископа и не желала сближения с Польско-Литовским государством.

Понимая это и не желая терять политическую инициативу, архиепископ Вильгельм не стал дожидаться решения съезда представителей, убедив рижский капитул назначить коадъютора без решения ландтага[331]. 28 января 1556 года, в нарушение Вольмарских рецессов 1546 года и в обход решений грядущего съезда, Кристоф был успешно избран[332]. Таким образом основа для внутреннего политического кризиса была заложена: предсказуемому отказу Ордена признать нового коадъютора был противопоставлен свершившийся факт его избрания. Магистру оставалось либо признать назначение урожденного князя, создав тем самым правовой прецедент вмешательства польско-литовского государя в ливонское законодательство, либо попытаться его оспорить. Последний вариант, впрочем, также не сулил ничего хорошего: выступая одновременно и как протектор Рижской архиепархии, и как родственник Вильгельма, и как король, превосходящий магистра в титуле, Сигизмунд II Август имел политическое преимущество в прениях и полное право применить военную силу в случае обострения ситуации. Актуализация политико-правового концепта протекторства способствовала включению Ливонии в область действия властных прерогатив польско-литовского государя, также укрепив положение его сторонников в Ливонии. Точкой, определявшей, по какому политическому сценарию в дальнейшем будет развиваться сложившаяся ситуация, стал ландтаг в Воль-маре, назначенный на 1 марта 1556 года.

Глава 7

Раскрытие заговора.

«Война коадъюторов»

Название «война коадъюторов» закрепилось в историографии за ярким и весьма показательным эпизодом ливонской истории, связанным с политическим кризисом 1556–1557 годов. В историографии эта война обычно рассматривается как заключительный аккорд противостояния Ливонского ордена и Рижских архиепископов в борьбе за политическое лидерство внутри Ливонской конфедерации, осложненной вмешательством Сигизмунда II Августа и угрозой военного вторжения со стороны России[333].

Внешне этот внутриливонский конфликт напоминает тот, что имел место в 1529–1530 годах, поскольку в обоих случаях поводом для раздора послужило избрание коадъютора, соправителя и последующего преемника архиепископа, из лиц княжеского происхождения, что не соответствовало нормам ливонского законодательства. Вопрос о правомочности подобного назначения должен был быть рассмотрен на общем ландтаге, который, вместо этого, оказался поставлен перед фактом уже свершившегося избрания Кристофа рижским капитулом. На этом ландтаге Вильгельм решительным