История философии - Энтони Грейлинг

идентичности и опыта, вполне разумно предположить, что субъективности различаются достаточно существенно, чтобы вопрос о том, как следует понимать задачи эпистемологии в их свете, приобретал первостепенное значение, подобно важности обогащения политической и моральной теории феминистскими перспективами. Ни одна теория познания не может игнорировать эти соображения, точно так же как политическая философия не может исходить из допущения, будто все члены политического сообщества разделяют одни и те же, в широком смысле мужские, потребности и интересы.

Феминистская философия возникла одновременно с ростом влияния социального и политического феминизма во второй половине XX века и обещает стать важнейшим компонентом всей будущей мысли. То, что пробуждает интерес к феминистской эпистемологии и теории ценностей, является заслугой феминистской политической теории, сумевшей преодолеть фундаментальный барьер на пути к обеим. Это одно из наиболее значимых событий в философии конца XX века. Предзнаменования указывают на то, что, когда придет время писать историю философии XXI века, феминистские перспективы займут в ней место фундаментальной важности.

•   •   •

Ни одна история аналитической философии XX века не может обойтись без упоминания хотя бы некоторых имен других значительных фигур, помимо тех, что были рассмотрены выше в основном тексте; более дотошный исследователь этого периода и традиции может и должен изучить их. Ниже представлен крайне неполный список, составленный в произвольном порядке.

Двое из тех, кто внес значительный вклад в философию языка, философскую логику и этику, — Саймон Блэкберн и Джон Макдауэлл. В этих же областях работал Дэвид Уиггинс; в философии языка, философской логике и теории познания — Тимоти Уильямсон и Кристофер Пикок. В моральной философии и истории философии — Бернард Уильямс. В моральной, правовой и политической философии — Рональд Дворкин. В политической философии — Джеральд «Джерри» Коэн. В философии языка, философии сознания и эпистемологии — Уилфрид Селларс. В философии языка и философской логике — Криспин Райт. В моральной и политической философии — Томас «Тим» Сканлон. В философии языка и сознания — Роберт Брэндом. В философии языка, математики, эпистемологии, этике и эстетике — Дэвид Льюис. В философии сознания — Джерри Фодор. Марта Нуссбаум в социальной, моральной и правовой философии. Питер Сингер в этике. Дерек Парфит в моральной философии и некоторых аспектах метафизики. В центральных областях аналитической философии, а позже как ее критик — Ричард Рорти. Этот список можно было бы легко продолжить. В будущем подобные краткие списки могут выглядеть иначе, но в настоящий момент мало кто не согласится с приведенным здесь перечнем.

Континентальная философия.

Ярлык «континентальная философия» — неточный, как отмечалось в начале этой части, но укоренившийся в обиходе — представляет собой собирательный термин для множества самых разных направлений: феноменологии, экзистенциализма, герменевтики, критической теории, психоанализа, структурализма, постструктурализма, деконструкции, марксизма, концептуальной археологии, а также подходов к вопросам науки, разума, жизни и феминизма, использующих ресурсы тех или иных из вышеперечисленных интеллектуальных движений.

Крупнейшие фигуры континентальной философии первой половины двадцатого века — Гуссерль, Хайдеггер, Мерло-Понти и Сартр — занимаются тем, что аналитические философы сочли бы вполне узнаваемой философией. Применяемая ими методология преемственна по отношению к методологии Канта и Гегеля, причем последний образует наиболее значимый интеллектуальный фон. В этом заключается главная точка расхождения с аналитической философией, чей выбор подходов и интересов, продиктованных логикой и уважительным отношением к науке, привел к формированию круга тем, который со временем все больше отдалялся от сферы интересов континентальных философов — ситуация, ставшая еще более очевидной во второй половине века.

В этот поздний период труды некоторых из наиболее заметных мыслителей — Гадамера, Делёза, Деррида, Рикёра, Фуко (но не Хабермаса) — с точки зрения аналитической традиции уже менее узнаваемы как философия, при этом сами авторы расходятся в своих интересах друг с другом столь же сильно, как и с аналитическими философами. Вопрос о том, является ли деятельность некоторых из этих авторов «философией» или нет — одни утверждают, что нет, другие видят в этом расширение самого понятия философии, — возможно, не так уж важен, хотя для автора истории философии он поднимает вопросы о том, кого включать, а кого исключать, учитывая, что данная книга представляет собой конкретно историю философии. Мой ответ на этот вопрос приводится ниже. Верно, однако, что некоторые из этих мыслителей скорее применяют определенный метод, нежели излагают и обосновывают воззрение, тогда как последнее является стандартной процедурой в аналитической философии — хотя, разумеется, любые применяемые методы несут в себе скрытые воззрения, ибо ни одно человеческое начинание не обходится без предпосылок и (пусть даже косвенных) целей.

Главную причину, по которой аналитические философы уделяют столь мало внимания континентальной философии, следует признать откровенно. Дело в том, что первые испытывают нетерпение (в лучшем случае; в худшем — презрение) по отношению к тому, что они воспринимают как зло/употребления и за/путывание языка, которые — и здесь я проиллюстрирую эту мысль — в своем необъяснимом неологизаторстве, намеренной двусмысленности, а также перегруженности, истощении или обесценивании значений (использование косой черты — обычный прием, как показано выше; своего рода «фалл/ация»?) кажутся импрессионистическими и ускользающими, где неясность служит маской для неясности мысли или, что еще хуже, претензией на глубокомыслие. Некоторые континентальные авторы возразят, что проблема и есть язык, а подобные уловки призваны наглядно это продемонстрировать. Здесь есть предмет для открытой дискуссии: если концептуальные рамки вводят в заблуждение из-за скрытых мотивов либо предвзятых истоков или допущений — возможно, скрытых даже от тех, кто пытается их критиковать, — то это факт огромной важности, требующий прояснения и исправления. Если же все, что нам доступно в качестве средства защиты — это лишь поддразнивание и игра, каламбуры и финты, то наше положение весьма незавидно. Если утверждается, будто язык (а следовательно, и мысль, которую мы стремимся передать с его помощью) неискоренимо и неисправимо вводит в заблуждение, неточен и безнадежно забит трупами прошлых верований и допущений, то заявление об этом могло бы показаться делом однократным — хотя здесь есть нечто от парадокса критянина: если это утверждение верно, у нас есть все основания его не принимать!*

Спор между аналитической и континентальной философскими традициями сам по себе является темой как для философского, так и для социологического и исторического осмысления. Примеры видообразования в природе показывают, что по мере расширения расхождения все пути назад оказываются закрыты. В каком-то смысле это не имеет значения; пусть расцветают сто цветов. В другом отношении это прискорбно, поскольку, как мы увидим, в некоторых вещах, существующих