Старость - Симона де Бовуар

давно бы уже покончил с этой жизнью». Он желал смерти: «Похоже, я понял, что стремление к вечному покою — не нечто изначальное и элементарное: оно выражает потребность освободиться от ощущения несоответствия, которое приносит старость — особенно в повседневных мелочах».

В июне 1935 года он писал Томасу Манну по поводу его шестидесятилетия, что не желал бы ему прожить слишком долго: «По моему собственному опыту, я думаю, что милосердный жребий вовремя ограничить продолжительность нашей жизни — это благо». 18 мая 1936 года он писал Стефану Цвейгу: «Хотя я был необыкновенно счастлив в кругу семьи… я всё же не могу примириться с бедами и мучениями старости — и с тоской думаю о переходе в небытие». 6 декабря 1936 года он писал Марии Бонапарт, что его терзает «борьба между желанием покоя и страхом перед новыми страданиями, которые влечет за собой продление жизни, и заранее испытываемой болью расставания со всем, к чему еще привязан». В начале 1937 года ему вновь позволили немного курить, страдания ослабли; но число пациентов сокращалось: «Разумеется, трудно ожидать, что больные будут спешить к аналитику в столь преклонном возрасте, который дает мало гарантий», — писал он. Понемногу он вновь принялся за работу, закончил вторую часть «Моисея». Однако самым невыносимым для него было то, что теперь он уже сомневался, переживет ли психоанализ его самого. 17 октября 1937 года он писал Цвейгу: «Моя работа — позади, как вы и сами говорите. Никто не может заранее знать, как оценит ее потомство. Я и сам в этом не вполне уверен… Ближайшее будущее для моего психоанализа тоже представляется туманным. Во всяком случае, в те недели или месяцы, что мне еще отведены, ничего обнадеживающего со мной уже не случится». В 1933 году он еще верил в будущее психоанализа; но с тех пор нацизм восторжествовал: в 1933 году в Берлине публично сожгли книги Фрейда; в 1934-м психоанализ в Германии был полностью задушен. В 1936 году гестапо конфисковало всё имущество ИПФ, который окончательно ликвидировали к 1938 году. Сам Фрейд полагал, что уже не в состоянии привнести ничего нового. «Моисей», работа, следовавшая за книгой «Тотем и табу», написанной 25 лет назад, казалась ему в значительной мере повторением: «Старик уже не производит новых идей, — писал он об этой книге. — Ему остается только повторяться». И еще: «Я не разделяю взгляд моего современника Бернарда Шоу, который утверждал, будто человек способен сделать нечто действительно достойное, лишь прожив три сотни лет. Продление жизни ничего бы не дало, если бы сами условия существования не переменились коренным образом». В другом месте он писал о «закате творческих способностей — закате, которым неизбежно оборачивается старость».

Судя по этим письмам, главным тормозом для него был груз прошлого. Однако, по моему мнению, эта скованность объяснялась прежде всего тем, что горизонт будущего для него стремительно сужался. В 1897-м, когда он понял, что его теория истерии была ошибочной, он писал Флиссу: «Между нами говоря, я чувствую себя скорее победителем, чем побежденным». Женщины, страдавшие истерией и обращавшиеся к нему за помощью, не были изнасилованы своими отцами, как утверждали: они лишь мечтали об этом — а это открытие было куда более значительным. На то, чтобы развить это открытие, как ему казалось, у него была вечность: он мог с радостью поставить крест на прошлом. Теперь же близость конца подрезала все его порывы. Новые идеи не приходили к нему оттого, что он не осмеливался более идти им навстречу.

После аншлюса он отправился в Англию. Теплый прием в Лондоне показал ему, насколько громкой была его слава. Но очередная операция, самая мучительная из всех, обернулась для него настоящей пыткой. Он тревожился за сестер, оставшихся в Австрии[249]. Он сомневался в ожидавшей его дело судьбе. Последний год его жизни был очень тяжелым. Ум сохранял прежнюю ясность, а характер был по-прежнему несгибаемым: не позволив себе уйти из жизни — из любви к жене и прежде всего к дочери Анне, — он доказал и свою смелость, и свой альтруизм. Его жизнь прервалась в 1939 году. С 1923 года он перенес тридцать три операции.

* * *

Шатобриан ненавидел свою старость. «Старость — это кораблекрушение», — говорил он. Она пугала его с 30 лет. Еще в молодости он сокрушался: «Горе мне, я не способен состариться — и всё-таки неизбежно старею». В последние годы он мало отличался от того человека, которым всегда был. Он всегда метался между страстным честолюбием и презрением к мирским благам. Он желал славы, но при этом обличал ее тщетность. Он жаловался, что обращает в прах всё, к чему прикасается. Следуя за своими желаниями, в тот момент, когда он их исполнял, он чувствовал к ним отвращение. Пылкий или холодный, он всегда стремился к тому, чтобы возвысить собственное я. Старость утвердила этот рисунок, но краски на нем стали куда более мрачными.

Он с горечью упрекал Бурбонов в неблагодарности. В 1816 году он стал государственным министром, но был смещен с должности после того, как осудил ордонанс от 5 сентября в своей книге «О монархии, согласно хартии». В статьях Conservateur он ожесточенно боролся против Деказа и добился его падения. Признанный лидер ультрароялистов, он получил пост посланника в Берлине. В 1821 году его вновь включили в список министров и назначили послом в Лондоне. Назначение полномочным представителем на Веронский конгресс вызвало у него бурную радость. По возвращении он стал министром иностранных дел. Но Людовик XVIII и Виллель его ненавидели. Вместо того чтобы в палате пэров поддержать представленный Виллелем законопроект о конверсии ренты, он промолчал — и проект был отклонен. Это сочли за попытку свергнуть Виллеля, и Людовик отстранил его от дел. Дабы избавиться от него, его отправили в посольство в Рим. С сердцем, полным обиды, он считал, что монархия обречена, поскольку отвергла его советы. В 1830 году он снова стал министром, но отказался присягать Луи-Филиппу: «К несчастью, я не дитя настоящего, я не хочу капитулировать перед судьбой». Он оставил свой пост, отказался от пенсии пэра и подал в отставку с должности государственного министра. Он с гордостью подчеркивал блеск этого ухода: «Я был человеком возможной Реставрации, Реставрации со всеми свободами. Эта Реставрация сделала меня своим врагом — и пала: мне остается разделить ее судьбу», — писал он. Как бы там ни было, он выставлял себя жертвой. «Он просто смешон, — говорила в ту пору герцогиня де Брольи. — Ему непременно нужно, чтобы его жалели — за те страдания, которые он сам себе придумал».

Ему было 62 года. Он давно пришел к убеждению, что пожилой человек должен отказаться от страстей и