Старость - Симона де Бовуар

юности… С тех пор как он перестал надеяться сделать что-либо еще, он стал искреннее… Мне он теперь даже больше по душе». Но уже три года спустя та же «искренность» представляется ему неподобающей: «Старость сделала из великого писателя завистника и бесцеремонного человека. Он говорит вслух всё, о чем раньше умалчивал». В том же году Балланш с тревогой пишет о здоровье своего друга: «Мсье де Шатобриан слабеет на глазах… Настоящая старость вступила в свои права».

Тем не менее ему удалось отправиться в Лондон, чтобы встретиться с герцогом Бордоским. Это стало одним из наиболее ярких событий его старости. Принц проявил к нему самые теплые чувства: он приходил, чтобы посидеть у его постели, катался с ним наедине в экипаже. Шатобриан чувствовал себя «восхищенным и исполненным надежды», но счастье выражалось у него лишь в слезах: «Сижу здесь и реву, как животное», — записал он. Кювилье-Флери писал друзьям: «Шатобриан был жалок и только и делал, что плакал… Он скорее напоминал одну из тех плакальщиц, что идут за гробом, чем предвестника легитимистского возрождения, и его слезы повергли друзей в отчаяние».

В 1844 году он пережил удар, который окончательно его разбил: Эмиль де Жирарден приобрел право публиковать «Замогильные записки» в виде журнальной серии в газете La Presse, еще до того как они выйдут отдельными томами. Контракт, подписанный в 1836 году, не предусматривал такой возможности, но ничто прямо ее не запрещало. В гневе он воскликнул — в предисловии, которое так и осталось неопубликованным: «Без уважения к моей твердой воле, без почтения к моей памяти — мои мысли будут распроданы в розницу». Он был уязвлен как писатель, было задето его человеческое достоинство. Он вновь взялся за рукопись, вычеркивая фрагменты, которые в свете предстоящей публикации казались ему излишне откровенными. Только в 1847 году произведение обрело окончательную форму.

В 1845 году Шатобриан собрал последние силы, чтобы вновь отправиться в Венецию — на вторую встречу с герцогом Бордоским. Но он всё больше погружался в молчание, замирал в неподвижности, хранил мрачную отрешенность. В 1846 году Мануэль был поражен его видом: «Он был стар, очень стар и словно стыдился этого; старость так исказила его облик, что человека в нем уже невозможно было узнать». Он преувеличивал свою глухоту, подолгу предавался молчанию, запертый в себе, и сидел недвижимо в кресле, точно парализованный.

Временами в нем как будто вновь вспыхивала жизнь: «Ну вот, — пишет Сент-Бёв, — этот человек, которого мы в конце видели сидящим, молчаливым, угрюмым, говорящим „нет“ всему на свете, вдруг оживает, в нем вспыхивают очаровательные отблески, лучи света». Но мало-помалу он окончательно окаменел. В 1847 году Гюго писал: «[Алексис де Сен-При] видел сегодня утром господина де Шатобриана — то есть призрака. Господин де Шатобриан полностью парализован: он больше не ходит, не шевелится. Жива одна лишь его голова. Он был весь красный, с потухшим, печальным взором. Он приподнялся, издал несколько неразборчивых звуков».

Его жена умерла в 1847 году. Госпожа Рекамье ослепла; Шатобриана приносили к ее постели, и они молча держались за руки. Он уже едва осознавал происходящее. В феврале 1848 года граф д’Эстурмель замечает: «Ничто не сравнится с глубоким равнодушием, с которым мсье де Шатобриан, некогда столь страстно вовлеченный в политику, воспринимает революции… Когда ему сообщили о падении Июльской монархии, он лишь сказал: „Что ж, так и должно было быть“». Он умер на следующий день после июньских событий.

Случай Ламартина в чем-то показателен и представляет собой крайность. Я уже говорила — и мы это видели, — что представление о некой имманентной справедливости иллюзорно, поскольку на судьбу человека влияют как случайные успехи, так и невезения. Однако именно ошибки, совершенные Ламартином в молодости и зрелости, он тяжело искупил в конце своей жизни.

В молодости он любил деньги, роскошь, светскую жизнь, славу. Но той славы, что он добился в качестве поэта, ему было мало: его амбиции устремлялись к статусу великого государственного деятеля. Нарциссичный, самоуверенный, тщеславный, он играл роль великого сеньора и промотал несколько наследств. Потерпев неудачу, он всё же был избран в академию. Его литературная популярность тогда была колоссальной. Убежденный легитимист, как только достиг необходимого возраста, он начал кампанию за избрание в депутаты: первая попытка была неудачной, но затем он всё-таки был избран. Не желая заседать ни справа, ни в центре, он хотел занять место «под потолком» — над партиями. Друг Ламенне — который, впрочем, впоследствии отошел от его политической непоследовательности, — он высказывался за «смягчение» социальной несправедливости. Он открыл для себя существование пролетариата — но испытывал перед ним страх и советовал не тревожить его: «Вы там найдете то, что изначально свойственно человеческой природе: слепоту, бессмыслицу, жестокую зависть ко всякому социальному превосходству, трусость и жестокость». Будучи землевладельцем, он ревностно оберегал свою собственность и прежде всего стремился к сохранению порядка; вместе с тем он выступал против развития капитализма и мира финансов. Он обрушивался на банкиров, на индустриальные монополии, на денежную феодальность, чем нажил себе множество врагов среди обеспеченных слоев. Все упрекали его в непостоянстве: избранный легитимистами, он в 1834 году выступал за свободу, а затем поддержал реакционные законы.

Разгневанный на консерваторов, которые не раз обошли его вниманием — ему, в частности, отказали в председательстве в палате, — в 1843 году он порвал с буржуазной монархией и перешел в оппозицию. Исполненный восхищения собой, уверенный, что знает всё, он всё больше убеждался в своем призвании к великому политическому предназначению. Он решил стать глашатаем демократии. «Подумай о том, как ты любил роскошь, лошадей, азартные игры. Опасайся того, что полюбишь популярность слишком сильно», — сказал ему один из друзей. И действительно, это была его последняя страсть. В 1848 году он поверил, что его час настал. Оппозиция торжествовала. Народ требовал республику, а он стал ее знаменосцем. Однако в действительности он опасался глубоких социальных потрясений; он защищал республику лишь постольку, поскольку считал ее самой консервативной формой общественного устройства: ведь она предполагает всеобщее избирательное право, которое дает «выход», «вентиляцию» для «народного вулкана». Поскольку в 1848 году численно крестьянство значительно превосходило пролетариат, а крестьяне, очевидно, должны были проголосовать за консерваторов, именно народ должен был стать преградой для «красных». Создавая республику, Ламартин стремился спасти порядок. И именно эта двойственная позиция принесла ему победу в феврале. Республиканцы видели в нем человека, создавшего республику; другие — того, кто сумел ее обуздать. Так, в возрасте 58 лет, он предстал как «человек всеобщего спасения».

27 февраля он писал своей племяннице: «Легитимисты, католики, республиканцы объединяются вокруг меня, как будто я один и есть