Старость - Симона де Бовуар

деньгах, чем доводил до изнеможения своих собеседников. В 1860-м он наконец согласился продать Милли. Тут же на него обрушились кредиторы: за 17 дней через его дом прошло четыре сотни человек. В день продажи он вошел в комнату своей племянницы Валентины с пучком плюща в руках: «Вот всё, что осталось мне от Милли», — сказал он, разрыдавшись. Немного спустя он признался другу: «Дорогой мой, не желаете ли поглядеть на самого несчастного человека на свете? Так вот он я!»

Его жена умерла в 1863 году, и он тайно женился на Валентине. В 1867 году его рассудок начал слабеть. Ему пришлось пережить унижение: империя назначила ему пенсию. 1 мая у него случился приступ. Всё более замыкаясь в себе, он почти перестал разговаривать. Однажды вечером, собираясь подняться спать, он сел на ступеньку лестницы и сказал: «Да к чему всё это? К чему спать, чтобы вновь откатываться к началу? Оставьте вы меня тут!» В 1868 году, находясь в деревне, он часто внезапно убегал после ужина и его находили где-нибудь в поле. В том же году он умер.

Эта ужасная старость была отчасти следствием тех же недостатков, что сопровождали Ламартина в юности и зрелом возрасте: инфантильной легкомысленности, капризности, тщеславия, стремления блистать, самонадеянности, отсутствия критического мышления и недальновидности. Но прежде всего она стала расплатой за его поведение в 1848 году. Тогда он показал себя таким, каким был на самом деле. Ради любви к популярности он играл роль посредника и сам поверил в эту маску, хотя был всего лишь лицемером. Будучи человеком правых взглядов — из-за своей страсти к деньгам и расточительности, уважения к аристократическим ценностям и стремления к сохранению порядка, — он хотел казаться либералом, поддерживая республику, которая на деле только прикрывала его реакционные устремления. В результате он вызвал презрение со всех сторон. Богачи, которые изначально ему не доверяли, возненавидели его за то, что он не захотел быть покорным орудием в их руках. Тем не менее он послужил им, выступив против народа, чьим сторонником якобы был, — и в конце концов, как сказано, «поскользнулся на крови рабочих».

Заключение

Старость не является необходимым заключением человеческого существования. Она даже не представляет собой, подобно телу, того, что Сартр назвал «необходимостью нашей случайности». Многие существа, например мухи-однодневки, умирают сразу после размножения, минуя стадию увядания. Тем не менее эмпирическим и универсальным фактом остается то, что после определенного возраста человеческий организм подвергается инволюции. Этот процесс неизбежен. Спустя некоторое время он ведет к сокращению активности индивида; очень часто — к снижению умственных способностей и изменению его отношения к миру.

Порой старость наделяли особой ценностью из политических или социальных соображений. Некоторые — к примеру, женщины в Древнем Китае — находили в ней своего рода убежище от тягот жизни человека в расцвете сил. Иные же принимают ее почти с облегчением, движимые своего рода жизненным пессимизмом; если само стремление к жизни представляется источником страдания, то жизни кажется логичнее предпочесть полусмерть. Но подавляющее большинство людей встречает старость с грустью или с протестом. Она внушает им неприязнь, порой более мощную, нежели сама смерть.

И в самом деле, старость более, чем смерть, следует противопоставить жизни. Старость — это пародия на жизнь. Смерть превращает жизнь в судьбу; в определенном смысле она ее спасает, придавая ей абсолютное измерение. («Лишь в смерти ставший тем, чем был он изначала…»{131}) Смерть упраздняет время. Человек, которого предают земле, — последние дни его не более «истинны», чем все прочие; жизнь его становится целостностью, все части которой равным образом присутствуют в небытии, что ее объяло. Виктор Гюго — одновременно и навсегда — тридцатилетний и восьмидесятилетний. Но когда ему было 80, проживаемое им настоящее заслоняло собой прошлое. И эта узурпация печальна в тех — почти во всех — случаях, когда настоящее оборачивается разложением или даже отрицанием того, чем в свое время был человек. Пережитые события, накопленные знания сохраняют свое место в жизни, завершенной смертью: они были. Но когда память рушится, они тонут в жалком мраке; жизнь расползается, нитка за ниткой, словно изношенное полотно, и в руках старика остаются лишь бесформенные обрывки. Что еще хуже — овладевшее им безразличие обесценивает его прежние страсти, убеждения, занятия, например когда мсье де Шарлю одним взмахом шляпы низвергает то самое аристократическое достоинство, что составляло смысл его жизни; или когда Арина Петровна вдруг прощает сына, которого прежде презирала. Чего стоит весь проделанный путь, если, по слову Руссо, ты вдруг понимаешь, что трудился напрасно, если результаты, которых ты добился, перестают что-либо значить? Презрение Микеланджело к своим «куклам» поистине мучительно; если мы в уме шагаем рядом с ним сквозь его последние годы, то горько переживаем вместе с ним тщету его усилий. Но в смерти эти минуты отчаяния уже не властны над величием его творения. Впрочем, не все старики смиряются. Многие, напротив, выделяются упорством. Но тогда они нередко превращаются в собственную карикатуру: их воля держится на инерции, безо всякой цели, а то и вопреки здравому смыслу. Они начинали с того, что хотели чего-то ради определенной цели. Теперь они хотят просто потому, что хотели когда-то. В целом же в их жизни всё чаще привычка, автоматизм и склероз подменяют собой подлинное творчество. Есть правда в словах Фаге[252]: «Старость — это бесконечная комедия, которую человек разыгрывает перед другими и перед собой и которая смешна главным образом оттого, что он ее дурно играет».

Мораль учит нас сдержанно принимать те бедствия, которые наука и техника не в силах устранить: боль, болезнь, старость. Терпеливо переносить само то состояние, которое нас умаляет, — в этом, утверждает она, и заключалась бы некая форма нашего возвышения. При отсутствии иных целей пожилой человек якобы мог бы посвятить себя этой. Но это лишь слова. Проекты могут касаться только наших действий. Старение же — не действие, а пассивное состояние. Расти, созревать, стареть, умирать — течение времени есть рок.

Чтобы старость не обернулась жалкой пародией на прежнюю жизнь, есть лишь один выход: продолжать стремиться к тем целям, которые придают этой жизни смысл. Это может быть и служение людям, общностям, идеям, и участие в общественной или политической жизни, и интеллектуальный или творческий труд. Наперекор наставлениям моралистов, следует желать, чтобы в глубокой старости в нас сохранялись страсти достаточно сильные, дабы не позволить нам замкнуться в себе. Жизнь сохраняет ценность ровно до тех пор, пока мы признаем ее ценность в других — через любовь, дружбу, негодование, сострадание. В