Старость - Симона де Бовуар

времени перед опущенным занавесом, с тишиной и ночью». Всю жизнь его тяготила скука, но теперь она стала еще невыносимей. «Тот, кто затянул свою жизнь, видит, как часы его становятся холодны, — писал он в 1836 году. — Наутро он уже не находит того интереса, что был у него вчера». Он уже даже не мечтал: «Не имея больше будущего, я лишился и грез». «Я живу одними губами; у меня сплин, самая настоящая болезнь». Ломени писал о нем: «Этот бедный великий человек смертельно скучает; ничто его больше не трогает, ничто не развлекает, ничего ему не хочется; мир становится ему всё более и более чуждым». В «Préface testamentaire» к «Запискам» он говорит об «унынии последних, оставленных часов, никому не нужных, с которыми никто не знает, что делать. В конце жизни наступает горькая пора: ничто не радует, потому что человек уже ничему не соответствует; он никому не нужен, всем он в тягость — и, когда стоишь у последнего приюта, остается лишь шагнуть к нему. К чему мечтать на пустынном берегу? Какие милые призраки могут еще явиться из будущего?»

Он не без сожаления решился продать свои «Записки»: они должны были выйти сразу после его смерти, тогда как он рассчитывал, что их опубликуют лишь спустя полвека. «Сам заложил свою могилу», — грустно говорил он. Тем не менее он работал над книгой с удвоенным рвением. С 1830 года он принял решение расширить и довершить текст: он хотел создать «эпопею» своей эпохи. Он заново переписал первую часть и обрамил ее с одной стороны «завещательным предисловием» от 1 декабря 1833 года, с другой — заключением под заглавием «Будущее мира». В 1836 году он начал работу над второй частью. В 1837 он уединился в Шантийи, чтобы написать «Веронский конгресс»; книга вышла в 1838 году. Это было сочинение в защиту Реставрации, но не без резких упреков в ее адрес; в нем он возвеличивал самого себя: именно он, как утверждал Шатобриан, стал инициатором войны в Испании 1823 года, и он этим гордился. Он упрекал Францию в том, что она предается сну мира, и призывал ее к войне с Англией — войне, которая, как он писал, была бы легкой, «если бы не пугались нескольких необходимых жертв». Он не утратил писательского дара: никогда он не вел лучшего повествования. Но книга вызвала всеобщее недовольство: ее отвергли республиканцы, а еще больше — легитимисты; его критика вызвала раздражение в королевской семье, и с того момента его стали считать врагом.

С годами ожесточенное безразличие Шатобриана к своему времени лишь усиливалось. Он писал Вине: «Я больше ни во что не верю — ни в политику, ни в литературу, ни в славу, ни в человеческие привязанности. Всё это кажется мне тщетнейшими и одновременно прискорбнейшими химерами». Во власти нарциссической меланхолии он непрестанно жаловался: стенал о своих былых страданиях, вновь и вновь возвращался к мыслям о близкой смерти, о своей могиле. Он — человек, над которым судьба издевалась с особым усердием и который вскоре исчезнет, сокрушенный и опустошенный. Он без конца повторяет, с каким отвращением смотрит на настоящее и на будущее. В 1839-м он писал: «Я ощущаю такое отвращение ко всему, такой презрение к настоящему и к ближайшему будущему, столь твердую уверенность в том, что человечество, взятое как целое — как публика (и так будет еще несколько веков), — достойно лишь сожаления, что мне стыдно тратить последние мгновения жизни на рассказ о прошедшем, на изображение исчезнувшего мира, язык и имя которого вскоре будут уже никому не понятны».

«После Наполеона — пустота: не видно ни империи, ни веры, ни варваров; цивилизация достигла наивысшей точки, но это — материальная цивилизация, бесплодная, неспособная породить что-либо, ибо жизнь может исходить лишь из нравственности; народы рождаются лишь по дорогам, ведущим к небу. Железные дороги лишь быстрее приведут нас в бездну».

«Старость, — сообщает Витроль, — еще более усилила сухость его сердца и мрачность характера. Хотя он по-прежнему был поглощен своей славой, он не мог простить миру того, что тот переживет его. Все его предсказания были мрачны, но неясны, неопределенны, как дурные сны».

В 1841 году он вновь возвращается к теме пустоты будущего: «Современная цивилизация, разложившаяся, не переходит в варварство; она распадается сама по себе: сосуд, в котором она заключена, не перелил свое содержимое в другой — это сам сосуд разбит, и ликер разлит».

Он не смирился со старостью: «Годы как Альпы: едва успеешь преодолеть первые, как перед тобой вырастают другие. Увы, эти последние, самые высокие горы — безлюдны, бесплодны и белы».

Как многие старики, он мог легко растрогаться. Он сам писал, что «пролил безумное количество слез», когда писал герцогине де Берри; рядом с Карлом X у него на глаза наворачивались слезы. «Малейшая вещь могла заставить его разрыдаться», — отмечал его парикмахер. Он пытался защищаться от этой чувствительности, окружая себя панцирем бесчувствия; сердце его всегда было сухо — теперь же он превратился в чудовище эгоизма. С мадам Рекамье он бывал невыносим. В 1841 году она сказала Ломени: «У мсье де Шатобриана много благородства, гигантское самолюбие, очень тонкое чувство такта: он готов на любые жертвы ради тех, кого любит. Но подлинной чувствительности в нем нет ни тени. Он причинил мне немало страданий». Альфонс де Кюстин писал: «Мсье де Шатобриану еще нет 75, а у него нет ничего — прежде всего нет его самого. Каждый вечер он прощается с этой бедной женщиной навсегда… Ее находят в слезах, как юную девушку… Она увядает, сгорает от горя, и ни она, ни их друзья ничего не могут поделать с этим старым избалованным ребенком». Герцогиня де Дино записывает в 1842 году: «[Барант] сказал мне, что мсье де Шатобриан, которого он встречает в аббатстве О-Буа у мадам Рекамье, стал брюзгливым, замкнутым, недовольным всем и всеми. Тяжело быть мадам Рекамье: надо утихомиривать раздражение больного самолюбия и заменять эмоции, которые прежде приносил успех».

Он завершил работу над своими «Записками» — хотя продолжал их править до самой смерти — в 1841 году. В 1843-м по настоянию духовника он начал писать «Жизнь Рансе». Он всё больше замыкался в себе. Писал письма, главным образом женщинам. Но уже ничего не читал. «Он лишен не столько способности читать, сколько самого вкуса к чтению», — заметил Балланш. В обществе он был молчалив и угрюм. Здоровье его было очень плохим: с 1840 года его мучили ревматизм и приступы кашля. Все портреты, написанные современниками в те годы, мрачны. Лишь одно исключение — Кюстин в 1840 году: «Мсье де Шатобриан бодр, как никогда, и более подлинный, чем в