Старость - Симона де Бовуар

партия». 23 апреля он был избран сразу в десяти департаментах, собрав 10 миллионов голосов. Он писал: «Я — подлинное чудо в собственных глазах. Где бы я ни появился, меня встречают как вспышку любви». Но неясность, на которой зиждилась эта всеобщая поддержка, должна была неизбежно рассеяться: тогда стало очевидно, что, вопреки ожиданиям, он не примирял в себе ни правых, ни левых — и в результате оказался никем.

Именно правые первыми почувствовали себя преданными. Они хотели, чтобы он единолично взял власть и окружил себя своими людьми, которые бы немедленно расправились с республиканцами и развязали гражданскую войну. Но он не пожелал столь поспешно хоронить дело, которым гордился. Он отказался от роли ликвидатора и добился создания исполнительной комиссии из пяти членов. С этого момента его стали презирать; в состав комиссии он был избран лишь четвертым, обогнав считавшегося радикалом Ледрю-Роллена, которого он, однако, поддерживал. Правая пресса и светские салоны обрушились на него с яростной критикой. Его обвинили в том, что он спровоцировал события 15 мая, когда 150 000 парижан, созванных клубами, ворвались в ассамблею. 21 мая на Марсовом поле национальная гвардия не приветствовала его. Между тем вся его политика вела к бойне, за которую его возненавидел народ. Он добился назначения Кавеньяка министром войны и позволил тому сосредоточить в своих руках огромные полномочия. В начале июня он согласился на закрытие национальных мастерских. Когда он понял, что грядет кровопролитие, он потребовал сдержать восстание путем масштабного военного развертывания — но не добился своего. 24 июня он подал в отставку вместе со всей комиссией. Кавеньяк расстрелял рабочих и на несколько месяцев установил настоящую диктатуру; национальная гвардия участвовала в расправе. Ламартин писал своей племяннице Валентине: «У меня не осталось ни одного светлого волоса, все побелели, как зима». И еще: «Я закончен как государственный деятель и как трибун, этот нерв сломан». Он был слишком самоуверен и легкомыслен, если не предвидел, что его двуличие неизбежно приведет к катастрофе: пролетариат не мог простить, что его использовали для утверждения режима, подавляющего его требования, а имущие могли усмирить восстание рабочих только кровью.

Ламартин еще произнес успешную речь о выборах президента, настаивая на том, чтобы он избирался всеобщим голосованием; однако, будучи кандидатом лишь номинально, он набрал всего 17 910 голосов против 1,5 миллионов у Кавеньяка и 5,5 миллионов у Бонапарта: «Он лег спать, думая, что Франция лежит у его изголовья; он уснул, упоенный собой; он мечтал о диктатуре; проснулся — и оказался один», — написал Луи Блан. Вся его старость была трагически отмечена этими событиями; он так и не оправился. Он растратил 2 или 3 миллиона наследства, приданое жены, 5 или 6 миллионов, принесенных его произведениями. Уже к концу 1843 года он был должен 1,2 миллиона франков, и его долги только росли из-за неудачных спекуляций. Он стал писать с лихорадочной поспешностью, чтобы расплатиться с кредиторами: жена не успевала переписывать за ним то, что он сочинял. Газеты, которые он основывал, были сметены переворотом 2 декабря, и он снова понес убытки. Он съехал из своей роскошной квартиры на Университетской улице в более скромное жилье; но по-прежнему содержал четыре дома, армию слуг, лошадей, закупал жилеты и ботинки дюжинами. Судебные приставы и кредиторы ходили за ним по пятам. Он был уверен в своем деловом гении, не слушал никаких советов; неурожаи и банкротства следовали одни за другими. «Я увяз в беспорядке больше и сильнее, чем когда-либо, устал от борьбы и от жизни: надеяться и отчаиваться — хуже, чем просто отчаяние. Вот где я теперь», — писал он в 65 лет. Он воровал материалы из исторических книг, чтобы создавать жизнеописания великих людей. Его называли писцом, говорили о «позоре его старости», оскорбляли в газетах, высмеивали. И всё же он сохранял детское, почти бредовое самолюбие: был уверен, что успех ему причитается по праву, а все неудачи — лишь месть судьбы, что весь мир и сам Бог заняты только им. Он начал работу над «Курсом литературы для всех», первый том которого вышел в 1856 году. В предисловии он умолял о подписках: «Мои годы, как призрак Макбета, кладут руки мне на плечо, указывая не на короны, а на гроб, — и молю Бога, чтобы я уже лежал в нем». Воспоминания о 1848 годе преследовали его: «Счастлив тот, кто умирает за делом, пораженный революциями, в которых участвовал! Смерть — его казнь, да, но и его пристанище. А пытка жизнью — она ничто для вас?»

Его имя всё еще что-то значило, поскольку в 1857 году друзья Флобера надеялись, что он выступит в защиту «Госпожи Бовари»; он же отнекивался. Всё отчетливее он чувствовал, что жизнь давит на него своей тяжестью: «Жизнь — это позорный столб, если не эшафот. Что же лучше — двадцатилетняя агония духа или удар топора, длящийся секунду?» Он перестал писать стихи; однако именно тогда он создал знаменитое стихотворение «Лоза и дом», где старик, потерянный в мире, который о нем позабыл, вспоминает свое прошлое:

Какой ты груз несешь, душа моя,

На ложе дней, что вывернуто скукой…

Некогда щеголь, теперь он разгуливал в потертом сюртуке, укрытом табачной пылью. Он попросил открыть в его пользу национальную подписку. Но ему было так стыдно, что он говорил: «Я бы предпочел быть мертвым». И еще: «Я так унижен своим несчастьем, что больше не смею навещать друзей — боюсь повстречаться с врагами». Друзей у него, по сути, почти не осталось. В академии его сторонились, он сидел в стороне: «Мое преступление в том, что я служил, но разочаровал все партии, помешав им в дни анархии резать друг друга на свой вкус», — сокрушался он в одном из многочисленных манифестов, в которых пытался оправдать себя. Как бы ни множились эти апелляции, подписка едва приносила плоды. Он прибегал к столь навязчивой саморекламе, что один американец предложил ему на два года отправиться в турне по Америке и раз за разом читать там свою речь о красном знамени. Ему пришлось срубить деревья в одном из своих имений, чтобы выжить, но продавать землю он всё равно отказывался. Муниципалитет Парижа предоставил ему довольно симпатичный домик на окраине города, но это не избавило его от нужды и отчаяния: «У него случаются приступы уныния, которые доводят меня до исступления», — говорила его жена.

Он без конца возвращался к своему политическому прошлому — чтобы сожалеть о нем. Он утверждал, что государственный деятель выше поэта, и даже жалел о том, что когда-то писал стихи. Вне этих горьких размышлений он говорил только о