Старость - Симона де Бовуар

этом случае у нас остаются мотивы действовать или говорить. Нередко нам советуют «готовиться» к старости. Но если подготовка сводится к тому, чтобы скопить деньги, выбрать место для уединения или подобрать себе какие-нибудь хобби, в день, когда старость действительно наступит, всё это вряд ли сослужит добрую службу. Куда важнее не зацикливаться на грядущем, а прожить жизнь столь осмысленно, столь внутренне оправданно, чтобы, даже утратив все иллюзии и былую жизненную пылкость, мы всё же могли продолжать с нею внутренне соглашаться.

Только все эти возможности предоставлены лишь немногим привилегированным; именно в преклонном возрасте пропасть между ними и подавляющим большинством людей становится бездонной. Сопоставив эти судьбы, мы сможем вновь обратиться к вопросу, поставленному в начале этой книги: чтó в распаде человеческой жизни является по-настоящему неизбежным? И в какой мере за него несет ответственность само общество?

Как мы видели, возраст, с которого начинается старческий упадок, всегда зависел от того, к какому классу принадлежал человек. Сегодня шахтер к 50 годам уже совершенно сломлен, тогда как многие из числа привилегированных легко перешагивают за 80. Упадок организма рабочего начинается раньше, и течение его много более стремительно. В годы его «доживания» изнуренное тело будут терзать болезни и увечья. В то же время старик, которому посчастливилось сберечь здоровье, может сохранить его в относительной целости вплоть до смерти.

Постарев, угнетенные обречены если не на полную нищету, то по меньшей мере на крайнюю бедность, на неуютное, убогое жилье, на одиночество, что порождает в них чувство крушения и тревоги. Они погружаются в оцепенение, которое сказывается и на состоянии организма; даже психические заболевания, поражающие их в старости, в значительной степени являются результатом самой социальной системы.

Но если пенсионеру и удастся сохранить здоровье и ясность ума, он всё равно становится жертвой страшной напасти — скуки. Лишенный прежней связи с миром, он не в силах обрести новую, ибо вне работы его досуг всегда оставался отчужденным. Рабочий, занятый ручным трудом, неспособен даже как следует убить время. Его тоскливая праздность оборачивается апатией, которая подтачивает и без того хрупкое физическое и душевное равновесие.

Ущерб, нанесенный пенсионеру за всю его жизнь, оказывается еще более разрушительным. Если пожилого работника приводит в отчаяние бессмысленность его нынешнего существования, то причина в том, что смысл этой жизни был у него отнят с самого начала. Закон, столь же неумолимый, как и железный закон заработной платы{132}, позволял ему лишь воспроизводить свою жизнь — но не давал возможности наполнять ее собственными оправданиями. И вот, когда он наконец освобождается от профессиональных оков, перед ним простирается пустыня: он не успел вложить себя ни в какие замыслы, что наполнили бы для него мир целями, ценностями, основаниями для бытия.

В этом и заключается преступление нашего общества. Его «политика в отношении старости» возмутительна. Но еще более возмутительно то, как оно обращается с большинством людей в годы их молодости и зрелости. Именно оно заранее формирует ту искалеченную, жалкую участь, которая достается им в последние годы жизни. Именно по его вине одряхление наступает преждевременно, протекает стремительно, сопровождается физическими страданиями и становится нравственно невыносимым, ибо встречают старики его у пустого корыта. Эксплуатируемые люди, которые всю жизнь были отчуждены, неизбежно превращаются, когда силы их иссякают, в «отбросы», в «отходы».

Вот почему все меры, предлагаемые для облегчения участи стариков, столь жалки и ничтожны; ни одна из них не способна компенсировать то систематическое разрушение, которому человек подвергался на протяжении всей жизни. Даже если ему окажут медицинскую помощь, здоровье к нему уже не вернется. Даже если его поселят в благоустроенное жилье, это не создаст ему той культуры, тех интересов, той ответственности, которые придавали бы смысл его существованию. Я не утверждаю, что нынешние меры по улучшению положения стариков совсем бесполезны; но они нисколько не разрешают подлинного вопроса, решение которого необходимо людям преклонного возраста: каким должно быть общество, чтобы человек и в старости оставался человеком?

Ответ прост: для этого нужно, чтобы его всегда считали человеком. Положением, которое общество отводит тем, кто перестал быть активен, современная социальная система разоблачает самое себя: она всегда рассматривала людей лишь как материал. Она открыто признает, что для нее важен только доход, а ее «гуманизм» — всего-навсего фантик. В XIX веке господствующие классы и вовсе прямо приравнивали пролетариат к варварам. Рабочее движение добилось того, что рабочие были признаны людьми. Но людьми их считают исключительно до тех пор, пока они в силах производить. Состарившись, рабочие вновь оказываются вне общества, как особи чужого рода.

Вот почему эта проблема так тщательно и так настойчиво обносится завесой молчания. Старость — прямое свидетельство провала всей нашей цивилизации. Если мы стремимся сделать положение старика достойным, нам придется заново выстроить всё человеческое бытие, сотворить сами отношения между людьми с нуля. Человек не должен подходить к концу своей жизни с пустыми руками и в одиночестве. Если бы культура не сводилась к мертвому знанию, однажды усвоенному и затем забытому, а была бы живой, действенной силой, если бы благодаря ей человек обладал реальной властью над своей средой — властью, которая осуществлялась бы и обновлялась с течением лет, — в любом возрасте он оставался бы активным и нужным гражданином. Если б он с детства не был замкнут в себе, не жил в изоляции, словно атом среди других атомов, если б он с самого начала и до конца своих дней участвовал в коллективной жизни — такой же повседневной и необходимой, как и сама его жизнь, — он никогда бы не знал изгнания. Никогда и нигде такие условия еще не были созданы. Страны социалистические, быть может, подошли к их осуществлению ближе, чем капиталистические, но и они по-прежнему далеки от этого идеала.

В идеальном обществе, о котором я только что говорила, можно было бы вообразить, что старости, по сути, не существует вовсе. Как это иногда случается в редких, привилегированных случаях, человек, внутренне ослабевший с возрастом, но внешне не утративший своих сил, в какой-то момент заболевал бы и не мог побороть болезнь; он уходил бы из жизни, не познав унизительного одряхления. Пожилой возраст действительно соответствовал бы тогда тому определению, которое дают ему некоторые буржуазные идеологи: это была бы не деградация, а одна из фаз человеческой жизни, отличная от юности и зрелости, но обладающая собственным равновесием и открывающая перед человеком широкий диапазон возможностей.

До этого нам еще очень далеко. Современное общество заботится о человеке лишь постольку, поскольку он приносит прибыль. Молодые люди это знают. Их тревога, когда