В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

второго лагеря, а затем вернулся к Хазарду. Когда подошел Ирвин, принесший горячую еду и питье, он увидел несчастного Хазарда, трех изможденных носильщиков из лагеря II и основательно подуставшего Мэллори. С помощью Ирвина удалось занести наверх 7 грузов, в том числе теплые спальники, и следующую ночь те немногие носильщики, которые еще оставались в третьем лагере, спали в относительном тепле и комфорте. На следующее утро Оделл и Хазард отправились разведывать маршрут на Северное седло, а Мэллори снова спустился во второй лагерь, чтобы посоветоваться с Нортоном и Джеффри Брюсом.

Не подозревая о кризисе в лагере III, Нортон, Сомервелл и пришедший в себя Битэм утром во вторник, 6 мая, пошли вверх по Восточному Ронгбуку, оставив Шеббера в базовом лагере за главного. На следующий день, пока Шеббер выслеживал трех голубых баранов у пещеры отшельника, расположенной прямо над лагерем, Джеффри Брюс отправился в путь с 12 носильщиками – последним резервом. Масштаб бедствия стал ясен, когда Нортон и Сомервелл добрались после полудня до второго лагеря. К тому времени он был переполнен больными носильщиками, и британцам пришлось вскрыть ящики с припасами, которые предназначались для штурма вершины.

Ситуация ухудшилась на следующий день, когда Брюс, считавший, что во втором лагере пусто, прибыл с еще 12 носильщиками, которых тоже нужно было накормить и разместить. К тому времени, вспоминал Джон Ноэль, вся столь хорошо продуманная система логистики и снабжения рассыпалась в прах. «Всего за два дня, – писал Мэллори Рут, – моральный дух носильщиков полетел ко всем чертям». Когда Нортон и Сомервелл наблюдали, как спускаются по льду последние заболевшие кули, Нортону вспомнился один из худших моментов на войне. Он написал в своем отчете Times от 13 мая, что люди, уходившие с горы, «были очень похожи на отставших солдат британской армии, которые пытались пробраться по заблокированным дорогам к югу от Ле-Като 27 августа 1914 года… Как и в Сен-Кантене, Шони и Нойене в 1914 году, сейчас нет времени ни подсчитывать потери, ни заглядывать далеко вперед».

Иными словами, кризис требовал не размышлений или поиска виноватых, а срочных действий. Нортон немедленно приказал Сомервеллу отправиться вверх со всеми здоровыми носильщиками, чтобы завершить снабжение лагеря III. Поскольку второй лагерь на тот момент фактически стал базовым, требовались люди, знающие местные наречия. Поэтому Хазарда отозвали из третьего лагеря и отправили в базовый, чтобы освободить Шеббера, который получил приказ подняться в лагерь II и исправить ситуацию со снабжением. Шеббер был поражен, узнав, что Мэллори отдал предпочтение кислородному оборудованию, забыл про спальные мешки и рассчитывал, что носильщики смогут без проблем для здоровья переночевать в третьем лагере под одними тонкими одеялами.

В течение следующих двух суток условия в третьем лагере ухудшились радикально. Пятница, 9 мая, стала «просто убийственной», писал Ирвин, «иначе не скажешь». В палатках тряслись от холода Оделл – ему с Хазардом так и не удалось добраться до Северного седла – и прибывший накануне Сомервелл. В лагере также оставались три шерпа и повар. Горячей еды и питья не было. Ветер дул так сильно, что даже в палатке Ирвин, рискуя поморозиться, не смог разжечь плиту.

В то утро Нортон и Джеффри Брюс вместе с Мэллори и 26 шерпами отправились наверх из лагеря II. Они встретили спускавшегося Хазарда, но из-за ветра не обменялись ни словом. Вскоре буря усилилась настолько, что Нортон приказал большинству носильщиков бросить груз на леднике и возвращаться во второй лагерь. Оставшиеся 8 человек – наиболее выносливые и сильные – с трудом добрались до лагеря III к часу дня. Как вспоминал Джеффри Брюс, картина была печальная: «Лагерь казался вымершим. Носильщики выглядели плохо, а из-за холода, который пришлось перенести несколько дней назад, они окончательно потеряли присутствие духа… Перемещаться между палатками было невозможно из-за сильного ветра».

Мэллори забрался в палатку к Оделлу, Сомервеллу и Ирвину. К недоумению Сомервелла, Мэллори снял ботинки и штаны, натянул свои любимые гетры на всю длину ноги, вязанные Рут, а затем достал из сумки колоду игральных карт и уже порядком потрепанную книгу «Дух человека». Из присутствующих только Ирвин не читал ее. «Я начал зачитывать различные отрывки, – писал позже Мэллори Рут. – Сомервелл напомнил, что ровно два года назад мы точно так же лежали бок о бок в палатке. Всем нам понравилось стихотворение Кольриджа о хане Хубилае. Ирвин не особенно разбирался в поэзии, впрочем, его зацепила эпитафия из “Элегии на сельском кладбище” Томаса Грея. Оделлу понравились финальные строки “Освобожденного Прометея” Перси Шелли. Соммервел, довольно хорошо разбиравшийся в английской литературе, как выяснилось, не знал ни единого стихотворения Эмили Бронте, что было немедленно исправлено».

Пока они коротали время за чтением вслух стихов из антологии, составленной в качестве пропагандистского пособия в самые мрачные дни войны, буря снаружи, как вспоминал Джеффри Брюс, «ревела с неослабевающей силой». К счастью, удалось поесть горячего супа – Ирвин смог разжечь плиту. Но, как сообщил Мэллори в письме Рут 10 мая, «страшные порывы ветра» не дали никому заснуть. «Не знаю, как тент выдержал, – добавил он. – За долгую ночь снег набился в палатки и покрыл все слоем до 5 сантиметров. Было очень неуютно. К утру распогодилось, но ветер гнал уже выпавший снег с такой силой, словно снегопад и не прекращался».

К утру субботы закончилась еда. Мэллори и Ирвину, у которых появились признаки истощения, приказали спуститься в лагерь II. Нортон и Сомервелл с 17 носильщиками спустились к складу на леднике и с большим трудом сумели откопать из снега 19 грузов. Эти усилия выбили шерпов из колеи. Когда они вновь вернулись в третий лагерь, вспоминает Брюс, носильщики «просто рухнули в палатки и лежали там. Мы заставили их поесть и попить, сняли с них обувь и с удовлетворением наблюдали, как они забираются в свои спальники. Пожалуй, никогда не видел так сильно уставших людей. Но ничего удивительного – они несколько дней подряд тащили грузы сквозь бурю и снег».

Ночью температура упала до минус 39. Ветер, как писал Нортон в своем отчете, «казалось, поднимался очень высоко с окружающих перевалов – Северного седла, Рапью-Ла и Лхакпа-Ла и обрушивался на лагерь откуда-то сверху, влетал, как терьер в крысиную нору, в наши маленькие палатки, и тряс их… Заснуть не получалось из-за шума ветра и дикого хлопанья тентов». К утру снег набился в каждую щель. Носильщики «ютились в своих палатках, полумертвые от холода». О подъеме на Северное седло не могло быть и речи, и Нортон с Брюсом решили отступать.

Брюсу каким-то образом надо было заставить людей двигаться. Как вспоминал Нортон, «Брюс встал в центре лагеря во весь рост, несмотря на бурю, и начал отдавать команды. Какими словами он убедил людей работать, может рассказать лишь он сам. Возможно, его крепкие слова резали сильнее ветра, однако он находил время,