В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

чтобы подбодрить тех заболевших, кому действительно требовалось сочувствие». Отход с горы Нортон назвал Крестным путем – отряд прошел весь ледник до лагеря II, «затем сагибы повели людей по морене в базовый лагерь – всю эту жалкую процессию полуслепых, больных и помороженных людей, которые старались помогать друг другу».

К вечеру 11 мая Мэллори, Битэм, Хазард, Ирвин и Ноэль находились в базовом лагере, почти в 20 километрах от Северного седла. Нортон и Брюс с половиной носильщиков были во втором лагере, а Оделл и Сомервелл с остальными участниками добрались до лагеря I. По счастливой случайности доктор Хингстон, сопровождавший генерала Брюса в Сикким, прибыл в базовый лагерь около четырех часов дня.

Сомервелл в первом лагере большую часть времени занимался ранеными и заболевшими. Один из гуркхов, ефрейтор Шамшерпун, впал в кому, предположительно, у него произошла тромбоэмболия сосудов мозга. Носильщик из Дарджилинга по имени Манбахадур отморозил ступни ног, и ему грозила ампутация. Еще у нескольких носильщиков диагностировали тяжелую пневмонию и бронхит, в их числе оказался один из друзей-шерпов Келласа, который после смерти доктора с 1922 года стал работать с Ноэлем. И наконец, Тамдинг, носильщик Сомервелла, во время спуска по леднику оступился, упал и сломал голень. Узнав об этом, Ноэль, Битэм, Мэллори и Ирвин бросились на помощь с импровизированными носилками, но на полпути увидели, что пострадавшего несет на себе вниз по морене Дорджи Пасанг. Сочувствие британцев к Тамдингу несколько уменьшилось, когда выяснилось, что он носил вещи, которые украл у Сомервелла. Ирвин был потрясен тем, как шерпы обращаются с заболевшими. Спустившись в первый лагерь, он обнаружил Манбахадура, «который лежал на снегу и был не в состоянии согреться и как-либо позаботиться о себе. А трое кули, которые несли его вниз из лагеря II, просто не обращали на него внимания. Боюсь, что он потеряет ноги из-за обморожения».

Хингстон после трех недель тяжелого пути через Тибетское нагорье 12 мая сразу же отправился в лагерь I на помощь Сомервеллу. «По дороге встретил спускавшихся носильщиков, – записал он в тот вечер в дневнике. – Вид жалкий. Хуже всего то, что у них пропал боевой дух. Единственное, что можно сделать, – убраться с горы и отдохнуть, пока не изменится погода». Вернувшись в базовый лагерь, Хингстон провел остаток дня, занимаясь лечением больных и раненых.

Утром 13 мая Нортон отправил Карму Пола в монастырь с настоятельной просьбой к Дзатрулу Ринпоче благословить всех участников экспедиции. Джеффри Брюс и Хингстон тем временем вернулись в лагерь I, чтобы перенести Шамшерпуна в базовый лагерь. Хингстон сообщил, что состояние больного ухудшилось, «однако мы должны были попытаться спустить его». «Мы смастерили некое подобие носилок из одеял и палаточных стоек, и шестеро тибетцев понесли больного вниз. Это был долгий и трудный путь. Они дотащили его до базового лагеря, однако почти сразу по прибытии он умер», – вспоминал Хингстон. На следующее утро Шамшерпуна похоронили в неглубокой могиле, отметив место памятным камнем.

Из остальных пострадавших выжили все, кроме Манбахадура. Хингстон сделал все возможное, но обморожение зашло слишком далеко, и началась гангрена. Несчастный носильщик прожил еще две недели и умер 25 мая, став, можно сказать, жертвой одержимости Мэллори вершиной или, по крайней мере, его неспособности обеспечить нормальные условия для носильщиков в третьем лагере.

Трудно сказать, как эти смерти повлияли на британцев, их внимание быстро переключилось на другие задачи. Хингстон счел «прискорбным, что потери произошли в это время». «Они привяжут меня к базовому лагерю, – писал он. – А очень хочется добраться хотя бы до лагеря III». В дневниках и записях других участников почти нет упоминаний об умерших, зато имеется множество замечаний об удобствах базового лагеря – об изобилии горячей еды, о просторных и теплых палатках, походных кроватях и стульях.

11 мая британцы собрались, как вспоминал Ирвин, на «очень забавный ужин с парой бутылок шампанского»: «Очень запыленная и задрипанная компания. Хингстон, чисто выбритый и ухоженный, сидел напротив Шеббера, выглядевшего как заправский злодей с балаклавой наизнанку на затылке. Хазард – в летном шлеме и с щетинистым подбородком. Битэм большую часть времени молчал, голова его кругла и черна, этакая смесь Иуды Искариота с запеченным яблоком. Мэллори сидел на очень низком стульчике, его голова едва виднелась над столом, если не считать фетровой с огромной безопасной булавкой шляпы, которая вся в пятнах свечного сала. Ноэль, как обычно, откинулся на спинку стула, опустив подбородок и надвинув шляпу на глаза, и ухмылялся каким-то своим мыслям. Мы были очень рады снова оказаться в старой доброй столовой и есть приличную пищу».

* * *

Отдых растянулся на 6 дней. Ирвин с головой ушел в починку всего, чего только можно было, Мэллори бездействовал, но выглядел очень озабоченным. «Он был не в своей тарелке, – писал Ноэль, деливший с Мэллори палатку в базовом лагере, – все время о чем-то думал, что-то планировал. Очевидно, что он переживал неудачу на горе острее всех нас». Несмотря на то что безделье явно угнетало Мэллори, решение Нортона уйти на время с горы, отдохнуть и перегруппироваться оказалось удивительно прозорливым. Подъем на большую высоту, затем спуск и отдых на длительный период перед новой попыткой – этим Нортон, сам того не зная, предвосхитил то, что со временем станет стандартными этапами акклиматизации альпинистов на экстремальных высотах. Эта неожиданная удача сыграла свою роль в дальнейших событиях.

В четверг, 15 мая, вся группа, за исключением Сомервелла и Битэма, отправилась из базового лагеря в монастырь Ронгбук на аудиенцию с Дзатрулом Ринпоче, которую удалось организовать Карме Полу. Никто не знал, чего ждать. Носильщики остались во внешнем дворе, участники экспедиции отведали угощение – мясной фарш и лапшу, редис и острый перец, а затем прошли в маленький внутренний дворик, уставленный низенькими искусно раскрашенными скамейками. С одной стороны двора было нечто вроде веранды с навесом, под которым на красном троне восседал верховный лама в окружении монахов и послушников. «Это был величественный человек, – вспоминал Хингстон, – с поразительным лицом, в котором светились ум и юмор. Ринпоче совершенно не походил на обычного ламу. Его считают человеком исключительной святости, отчасти равным даже Далай-ламе. Говорят, он провел 12 лет отшельником. Он носил обычное монашеское одеяние из темно-красной материи, но в дополнение к ней на голове его была желтая шапка, изящно украшенная золотом. Вокруг стояли помощники, другие ламы и монахи, державшие в руках различные священные принадлежности».

Один за другим сагибы молча подходили к Ринпоче. Хингстон вспоминал: «Он касался головы каждого серебряной молитвенной мельницей. Внутри колеса находились какие-то священные предметы, вероятно, сборник буддийских молитв. Затем также по очереди получили благословение носильщики, которых позвали сюда. Каждый трижды преклонял голову перед ламой, а затем выходил вперед, чтобы Дзатрул коснулся