В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

его колесом. Все носильщики сделали подношение, а также подарили ламе каждый по белому шарфу. Брюс сделал подношение за всех сагибов, а Нортон преподнес Ринпоче от себя богато украшенную ткань в рулоне и часы».

Нортон попросил ламу сказать несколько слов поддержки для носильщиков. Ринпоче велел кули слушаться сагибов и усердно работать и заверил их, что будет молиться за их благополучие на горе. «Это, – писал Хингстон, – по нашему мнению, являлось главной целью церемонии, поскольку носильщики, очевидно, были сильно удручены тяжелыми испытаниями. Затем лама начал молиться. Этот процесс произвел впечатление на нас. Закончилось все многократным повторением мантры “Ом мани падме хум”, которую мы повторяли хором, словно в церкви. Церемония возымела эффект на носильщиков, и мы ушли, впечатленные происшедшим и довольные тем, что сделали большое дело».

Однако церемония тронула не всех. Мэллори вообще не упомянул о ней в письмах, которые написал на следующий день жене и матери. Оделл кратко записал в дневнике: «Обычная тибетская закуска с палочками для еды на китайский манер, затем интересное торжественное благословение великого и в то же время добродушного и искреннего ламы, который коснулся наших голов серебряным молитвенным колесом и дал очень разумные наставление носильщикам». Джон Ноэль, снимавший церемонию с крыши внутреннего двора, однако, утверждал, что лама произнес несколько жутковатое и грозное предупреждение: «То, что вы вернулись с горы, радует демонов. Они заставили вас уйти и сделают это снова».

Ирвина ритуал заинтриговал и одновременно озадачил, кроме того, у него возникли серьезные сомнения относительно тибетской кухни. «Получив благословение – лама коснулся наших голов серебристой металлической перечницей (по крайней мере, так это выглядело), – мы сели, после этого во двор набилась целая толпа кули. Они трижды кланялись, касаясь головой земли, делали свои подношения и получали благословение. Лама обратился к носильщикам с небольшой и хорошей речью, а затем произнес молитву или молитвы, которые звучали одинаково и закончились на удивительно глубокой ноте. В лагерь мы вернулись около трех. На обратном пути тибетская еда у меня несколько раз просилась назад». Нортона и Брюса волновало только, чтобы встреча с Ринопче укрепила дух носильщиков. И это, несомненно, удалось. «Его молитвы и благословения словно вдохнули в них новые силы, – вспоминал Брюс, – на пути в базовый лагерь они стали почти такими же веселыми, как и прежде».

Однако неуверенность никуда не делась. Никакие молитвы и ритуалы не могли изменить реальность. Всего семь ужасных дней в третьем лагере, как позже отметил Сомервелл, «обескровили нас, мы стали слабыми, едва ли не инвалидами, вместо того чтобы оставаться крепкими и сильными, какими были в 1922 году».

Несмотря ни на что, Мэллори при этом сохранял отличное настроение и оптимизм – как всегда накануне горного приключения, когда все решения приняты и все силы брошены на штурм вершины. «Должен сказать тебе, что с огромной гордостью считаю себя самым сильным, у меня больше всего шансов достичь вершины, неважно, с кислородом или без. Возможно, ошибаюсь, но почти уверен, что Нортон думает так же. Мы с ним вчера сошлись во мнении, что никто из новых участников, за исключением разве что Ирвина, не сможет тягаться с ветеранами, так что старая команда снова в деле», – писал он Рут на следующее утро после визита в монастырь.

Именно в этом и заключалась проблема. Запас прочности экспедиции оказался слишком мал. Оделл и Хазард медленно акклиматизировались. Битэм, кое-как оправившийся от дизентерии, был слаб. Хазард, кроме того, представлял проблему для всех, особенно он не ладил с Битэмом. Лишь невозмутимый Оделл мог выдержать импульсивное поведение Хазарда, который, по словам Сомервелла, после войны «выстроил вокруг себя защитную стену. Время от времени он показывается из-за нее с возгласом “Боже, как здорово!”, потому что на самом деле наслаждается каждой минутой путешествия по Тибету, в том числе трудностями. Затем дверь захлопывается, чтобы ничто не проникло извне».

Если у Сомервелла имелись сомнения относительно Хазарда, то Мэллори сомневался насчет ближайших друзей. «У Сомервелла, похоже, не столь хорошая физическая форма, какая была два года назад, – писал он Рут 16 мая, – а Нортон, по ощущениям, не особенно силен сейчас. Тем не менее они наверняка составят крепкую связку. Надеюсь, что теперь все пойдет как надо». Все больше надежд он возлагал на Ирвина – «звезду среди новых участников». Мэллори писал матери: «Очень милый парень… хорошо обращается с носильщиками… здравомыслящий, добрый и спокойный, но сильный, с высокими идеалами». Из всех участников, писал он Рут, «у Ирвина самый сильный дух победителя, он очень работоспособен, блестяще разбирается в технике, против него лишь молодость (хотя в чем-то она весьма кстати) – он острее реагирует на тяжелые ситуации, а еще отсутствие альпинистской подготовки и практики в какой-то степени будет сказываться, если речь зайдет о скалолазании или даже об экономии сил на легком участке склона. Тем не менее он будет идеальным напарником на восхождении и самым смелым из всех».

Пятница началась с кристально чистого утра, как и предсказывал Дзатрул Ринпоче. «Погода резко изменилась к лучшему, – писал Хингстон. – Нортон, похоже, доволен таким поворотом дел и планирует начать восхождение завтра». Суббота была еще лучше, Ирвин назвал ее «идеальным днем»: «Рано утром не было ветра. Какая жалость, что мы все еще внизу!» Дата 17 мая, в которую изначально планировался штурм вершины, теперь означала просто возвращение на гору, новую попытку, чреватую триумфом или трагедией, выходом в запредельное или катастрофой. «Наше отступление – лишь временная отсрочка, – писал Мэллори. – Мы взяли паузу. Все должно решиться в скором времени. Следующая попытка будет последней, мы соберем все силы и пойдем на решающий штурм».

В воздухе чувствовался скорый приход муссона. В 1922 году он начался на две недели раньше обычного, «мягкое дыхание юго-восточного ветра», вспоминал Нортон, пронеслось над Северным седлом и привело к гибели 7 человек 7 июня, этот день британцы назвали черной средой. Если в 1924-м непогоду на горе при первой попытке восхождения можно было считать преддверием муссона, то, получается, теперь он уже пришел, и 17 мая альпинисты начали вторую попытку восхождения, «одержимые страхом, что уже опоздали и что буря со всей силой обрушится до того, как мы закрепимся на Северном седле», писал Нортон. Оставалось лишь придерживаться плана, но все прекрасно понимали, что штурм из лагерей VI и VII начнется в конце мая, на две недели позже запланированного.

Джеффри Брюс творил чудеса, его авторитет у носильщиков оставался непререкаемым и, по словам Сомервелла, это было наиболее важно в условиях кризиса. «Одни люди чувствуют, как правильно поступить в той или иной ситуации, – писал он позже, – кто-то обладает способностью мотивировать других делать необходимую работу. Джеффри – один из