История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

В постановках 1979 года я уже не участвовал, так как в конце января подал заявление на эмиграцию.

Вполне естественно у читателя возникнет вопрос – а почему при достаточно успешном развитии карьеры в Большом театре, работе в Московской филармонии я всё же пришёл к эмиграции?

Глава 20

Императив без альтернатив

В начале 1970-х – впервые с начала 20-х годов из СССР началась новая волна эмиграции – так называемая «Третья волна». Считалось, что эмиграция существует в «целях воссоединения семей, проживающих в государстве Израиль». Но в действительности она охватила практически все слои советского общества и стала новой реальностью советской жизни. Официальная и разрешённая причина эмиграции была, конечно, лишь бумажнобюрократической. Основные направления этого нового для страны процесса: уезжали люди, главной причиной отъезда которых были причины религиозные, уезжали молодые и немолодые люди – настоящие сионисты – считая, что их место в Израиле и только там. Начиная примерно с 1973 года, стало известно, что по дороге – в Вене – можно и разрешено изменить своё будущее местожительство на США, Канаду и даже Австралию и Новую Зеландию. И хотя Израиль свободная страна, из которой можно было в дальнейшем уехать в любую страну мира, где могла быть подходящая работа и, естественно виза на въезд, но всё же эти новые возможности разделили эмиграцию на основные две части – в Израиль, и в США и Канаду.

После поражения арабских стран в войне против Израиля в 1967 году, разгневанное этим историческим событием советское руководство разорвало все отношения с государством Израиль. Так возникла любопытная и даже беспрецедентная ситуация – эмиграция в форме «воссоединения семей» разрешалась в страну, с которой у СССР не было даже дипломатических отношений.

К 1979 году наши проблемы с заболеванием сына стали неразрешимыми в условиях СССР. Так как заболевание было связано с нервно-психиатрическими проблемами, то оставаться в Москве в ту пору было не только опасно, но в нашем случае невозможно. В 6-м классе английской школы, где учился сын, проблемы недостаточной концентрации на уроках, особая уязвимость при нервно-эмоциональных расстройствах от конфликтов с социумом – внутри класса, послужило поводом для «характеристики», направленной новой классной руководительницей в психиатрическое отделение поликлиники при больнице им. Филатова. Далее события развивались довольно быстро. Я был приглашён на беседу в поликлинику, где врач, хотя и благожелательно, расспрашивала о деталях нашей жизни, но всё же «посоветовала» поставить сына на учёт в районный психоневрологический диспансер. В 1977 году – ещё до этого критического момента, другой врач-невропатолог из детской платной поликлиники навестила нас дома, и строжайше советовала «ни при каких обстоятельствах не ставить на учёт в диспансере вашего ребёнка. Ни при каких обстоятельствах! Потому что после учёта в диспансере, в любой момент – без вашего разрешения – могут взять ребёнка в психиатрическую больницу и начать его насильственно, без вашего же разрешения лечить». Мы поняли всю серьёзность нашего положения и поняли также, что у нас единственный выход – использовать уникальную историческую возможность и эмигрировать – скорее всего в США, где к тому времени уже жил и работал в Метрополитен Опере мой друг Миша Райцин.

В оркестре Большого театра к этому времени эмигрировало уже пятеро его членов. Когда я пришёл со своим заявлением в отдел кадров Большого театра, то его заведующий Николай Михайлович Кругликов, как мне показалось, даже не был удивлён. Впрочем, время удивления к 1979 году уже прошло и стало временем повседневности таких ситуаций. Николай Михайлович, с которым я до той поры практически не сталкивался, оказался замечательным человеком. Так как ОВИР требовал немедленного увольнения желающего эмигрировать после получения характеристики с места своей работы (что было абсолютно противоречащим советским законам!), то Николай Михайлович решил сразу пойти к директору театра. Тогда им был Г.А.Иванов. Прочитав мои документы, он сказал Кругликову: «Мы должны что-то сделать, чтобы он не остался без работы. Кто там знает, как ещё всё повернётся, а пока что, пожалуй – перевести его на временную работу на его же месте, но каждые два месяца продлевать с ним договор. Вот, я думаю, так и надо сделать. Мы должны ему это сделать – у него несколько благодарностей от Министра культуры. Но нужно дать знать остальным – Артур Штильман будет последним, которому мы это сделаем. Остальные желающие уехать должны будут уйти с работы». Я никак не ожидал от директора театра таких слов: «Мы должны это сделать…». Всё это мне рассказал сам Кругликов и, кажется, был вполне удовлетворён своим визитом к директору. Правда Г.А.Иванов меня слышал на одном из открытых воскресных концертов на сцене театра в качестве солиста, и быть может поэтому принял такое решение. Но как бы то ни было, это уже во многом облегчало наше положение.

Вскоре многие стали меня расспрашивать, какие у меня перспективы найти работу заграницей. Первой этим стала интересоваться наша секретарь Роза Дмитриевна Грицаенко. Я ответил на её вопрос просто: «Вы ведь понимаете, что я не Иегуди Менухин, и что я должен буду поступать где-то в оркестр так же на общих основаниях, как я поступал и в Большой театр». «Я это понимаю, потому и спрашиваю. Но вас там никто не знает, а здесь всё-таки знали ещё до вашего поступления в театр. Ведь так?» «Да, конечно, – сказал я, – пока не знают, а потом узнают, всё придёт в своё время, а пока об этом даже рано думать». «А вы знаете, Артур, – начала меня слегка пугать Роза Дмитриевна, – вот мои соседи Михновские – это сын пианиста Исаака Михновского и его мать – ждут разрешения уже восемь месяцев! И кто знает, на сколько это может затянуться?» «Ну, будем надеяться на лучшее, Роза Дмитриевна! Кто знает, что может случиться за восемь месяцев». «Да вы не так уж и здоровы, – продолжала она. – Не знаю, не знаю… Страшно мне за всех вас, пускающихся в неизвестное». Я не видел в её словах ничего дурного, кроме естественной реакции человека, не понимавшего к чему все эти драматические приключения? К этому времени уже давно закончились собрания, «гневно клеймящие отступников и предателей», которые проходили в 1972-73 году. Иногда такие собрания принимали довольно комическое направление. Так в 1972 году одним из первых музыкантов в Москве подал заявление на выезд в Израиль лучший московской гобоист Семён Трубашник. На собрании в оркестре Московской филармонии у него спросили о причинах его желания эмигрировать.