История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

измерении дают нам возможность почти физически ощущать себя гуляющими по улицам и переулкам Парижа, Мадрида, Нью-Йорка, Москвы, Лондона. Можно разглядывать вывески магазинов, знаменитых кафе, ресторанов, больших универсальных магазинов, фасады театров, музеев. Так например при двух посещениях Парижа мне не удалось бросить взгляд на знаменитую Пляс Пигаль. Теперь это можно сделать, не выходя из дома – прямо за своим столом! Не так важно, что там нет ничего, что отличало бы эту площадь от похожих мест района 42-й стрит в Нью-Йорке, чего-то похожего в Мадриде, или Мюнхене. Важно, что это можно видеть, никуда не отлучаясь из дома.

Как-то пришла в голову мысль посмотреть на свой старый дом в Москве, в котором моя семья прожила с 1939 года по 1962-й. В свой единственный приезд в Москву в 2004-м году, пробыв там шесть дней, невозможно было осуществить все планы. Главным было посещение Востряковского кладбища, где похоронены мои дедушка, бабушка, два брата отца, а также кладбища, где похоронена мать жены и её родственники. Нужно было заказать и оплатить на несколько лет вперёд уборку могилы и уход за памятником. На это ушёл почти целый день.

Мой друг – балетмейстер Большого Театра Борис Акимов – организовал нам с женой посещение спектакля «Балеты Баланчина» на сцене Большого Театра, да ещё в бывшей «царской» ложе. Дни были заполнены до отказа и съездить на Большую Калужскую посмотреть на свой старый дом, в котором я провёл 23 года не было никакой возможности. Теперь я смог восполнить этот пробел.

Когда я увидел улицу и свой дом – приближая или удаляя всё, что хотел детально рассмотреть, то нашёл своё окно, выходящее на улицу (другое выходило во двор – на Нескучный сад). Дом, как и соседние корпуса, построенные в 1938-40 годах, конечно, сильно обветшал. Многие владельцы квартир поменяли внешние рамы на современные. А в «нашем» окне рама осталась той же! И к моему удивлению при большом увеличении удалось увидеть след от термометра, прибитого к раме с внешней стороны 72 года назад! Это было совершенно поразительным открытием.

Владельцы квартир (или по-прежнему комнат?), в которых жили наши соседи – семья А.Б.Буше – режиссёра цирка, и другое окно соседа по лестничной площадке знаменитого М.Н.Карандаша-Румянцева – не поменяли рамы своих окон, и они остались теми же, что служили нам со дня въезда в этот дом в декабре 1939 года.

Восемь новых корпусов жилых домов

на Большой Калужской улице. Фото 1940 года

Облик улицы, однако, сильно изменился. Уже во времена Брежнева на Калужской (это название для меня привычней, чем Ленинский проспект) начался постепенный снос всех оград – красивых заборов, соединявших наши дома как бы в единый архитектурный ансамбль. Чем был продиктован этот снос – непонятно и сегодня.

Бросается в глаза обилие маленьких магазинов и кафе в первых этажах всех восьми корпусов. Вот дом № 12 – «первый корпус», где жил знаменитый иллюзионист Эмиль Кио.

Все годы на первом этаже находилась булочная. Это там отец мне купил (по карточкам!) белую булку, когда мы едва приехали домой из Фрунзе 20 ноября 1942 года. Белые булки лежали прямо за стеклом, да ещё и калачи! Белого хлеба во Фрунзе практически не было. Хотя – и это главное – не было голода. Но эта наша булочная была и большим удобством, и волшебным воспоминанием. В том же доме, ближе к 2-й Градской Больнице находилась аптека. Она тоже обосновалась там с самого начала эксплуатации домов. Теперь там бары, винные магазинчики, ещё какие-то непонятные маленькие конторы. Кажется, в нашем старом доме осталась только детская поликлиника.

Но дом № 16 был только одной из частей нашей жизни. Другой частью был двор. И какой! Наверное, в Москве не было похожего двора нигде, ни в одном районе города. Прямо за оградой находится большой свободный сектор в виде треугольника, нисходящего своей вершиной в овраг, ведущий в Нескучный сад и дальше вниз – прямо к Москве-реке. Овраг пересекался тремя мостиками, один из которых шёл из двора Президиума Академии наук, и дальше дорога вела прямо к официальному входу в Парк.

Этот сектор между бывшим Палеонтологическим музеем и оградой Президиума Академии Наук теперь совершенно неузнаваем – так зарос деревьями и кустарником. Главный, «парадный» вход в парк со стороны Крымского моста, напоминает «Бранденбургские ворота» в Берлине, только гораздо большие по масштабу. Это уже было строительство «хрущёвского времени».

Много раз в послевоенные годы городские власти устанавливали заборы, отделявшие Парк им. Горького и Нескучный сад от наших дворов с целью взимания платы за вход. Естественно, немедленно были организованы «дыры», то есть проходы между прутьями или трубами расширялись до размера, необходимого для «протискивания» взрослого человека. На определённое время вход становился бесплатным. Затем всё повторялось. Это продолжалось десятилетиями. При Хрущёве плата за вход в Парк снова была отменена, а после 1962 года – не знаю, так как в том году мы переехали в новый дом у Калужской заставы, который тогда именовался, как «Дом тысячи мелочей», то есть по имени большого магазина на первом этаже.

Парк мы начали осваивать ещё зимой 1940 года. Александр Борисович Буше с сыном и я с отцом частенько приходили в Парк со своими деревянными санками – они были тогда большой редкостью в Москве. Эти санки привезли в подарок наши отцы из Ленинграда – только там они в ту зиму и продавались! Мы садились в санки и спускались на них по пешеходной тропинке. Санки летели с большой скоростью по извилистой аллее и доезжали почти до замерзшей Москвы-реки. От такой скорости захватывало дух, было страшновато, но всё равно хотелось повторять этот спуск снова и снова. А лет через двадцать мы уже поднимались из парка к нашему дому – с компаниями друзей или со знакомыми девушками. Парк всё ещё играл известную роль – часто садились мы на речной трамвай где-нибудь у Крымской площади и ехали сначала до Воробьёвых Гор, а потом обратно до Зелёного театра и снова в горку – к себе домой.

В войну в Парке и Нескучном саду стояли зенитные батареи. Сколько их было? Наверное пять или шесть. Как-то весенним днём 1943 года, когда мы гуляли в парке, у одной из батарей началось большое оживление. Сигналов сирен, то есть воздушной тревоги не было, но активность зенитчиков была совершенно лихорадочной – они быстро начали таскать тяжёлые ящики со снарядами поближе к