История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Он ответил, что причины чисто семейные. И вдруг раздался уверенный голос: «У коммуниста одна семья! Это его партия!» Говорили, что это сказал скрипач и дирижёр Виктор Ямпольский. А через несколько месяцев сам Ямпольский подал заявление на выезд.

Я написал заявление об увольнении и через неделю заявление о восстановлении на «временной работе» на своём же месте. Как-то по ошибке в самом конце сезона я был назначен играть последний спектакль в Кремлёвском дворце съездов, а не в театре. Туда нельзя было пройти без постоянного «красного» пропуска, которого у меня уже не было. Я пришёл в бюро пропусков и сказал, что «перевожусь на другую работу, а пока у меня вот временный пропуск. Нужно ли выписывать мне пропуск на один раз?» «Да зачем? Вас же там все знают! Идите и ничего никому не рассказывайте и не показывайте. Всё в порядке». Так я прошёл без приключений и сыграл свой последний спектакль в оркестре Большого театра.

Глава 21

До свидания, Москва! 25 лет спустя

Осенью мне должны были возобновить договор на следующие два месяца, но тут во время летних гастролей балета в Америке сбежал из группы известный солист балета Александр Годунов. В театр пришли новые директор и заместитель директора. В этот весьма неприятный момент я обратился снова к Кругликову. Он мне сказал следующее: «Артур! Ну, не ругайте меня, пожалуйста! Всё бы было хорошо, но видите, что тут произошло… В общем я всё сделал, чтобы вы благополучно уехали. Вы должны получить разрешение в конце октября. Не поминайте лихом!»

Всё было понятно, и мне оставалось только сердечно поблагодарить Николая Михайловича за его отношение ко мне. В начале ноября мы получили открытку из ОВИР и том, что должны уехать до 26 ноября 1979 года. Заплатив за визы 1400 с чем-то рублей (мне никто не говорил ничего о «плате за выход из гражданства», а сумма была определена именно за визы), мы начали собираться в дорогу. Было ужасающее количество проблем – от инструмента, разрешение на вывоз которого должна была дать специальная комиссия при музее им. Глинки, до массы других вещей – что брать с собой, что послать посылками в Вену и Нью-Йорк знакомым, чего не брать… Готовились к отъезду почти год, а в итоге забыли все пояса от своей одежды, все дождевые зонтики и массу других вещей. Отправка чемоданов, которые ехали с нами, была особой частью – при досмотре за день-два до отлёта таможенники аэропорта Шереметьево-2 выбрасывали все вещи на пол. Нужно было собирать всё с пола и снова укладывать в чемодан. Недалеко от этого места шла посадка немецких туристов на самолёт в Западную Германию. Так как на мне был немецкий пиджак «блезер» с бронзовыми пуговицами и гербом Берлина на кармане, то пассажиры, видимо подумали, что я «фольксдойче», то есть немец, собиравшийся репатриироваться в Германию. Они смотрели на брошенные на пол вещи и на меня с ужасом, ясно читаемом особенно на лицах пожилых людей.

Скандалить не стоило, так мы все понимали, что дать разрешение на выезд – это право государства, но и взять его обратно – тоже его право. В данном случае государство – это таможенник. Впрочем, как я понял позднее – вся таможня была коррумпирована. И мы никому ничего не «дали», а люди ушлые и дошлые знали кому, что и сколько. Мы к этим людям не относились. За это на нас и срывали злость – мрачно, тихо и молча. Но всё, в конце концов кончается. Мне разрешили вывезти современный инструмент, зато смычок разрешили взять совершенно непригодный для профессиональных целей. Выяснять ничего было не нужно и бесполезно. Опять же люди знавшие «куда и кому» – вероятно, выходили из положения лучше, но главная цель была – уехать без проблем и осложнений. 26 ноября 1979 года мы прибыли в Шереметьево-2 для последнего полёта из Москвы. С мамой мы попрощались дома, а отец, сестра жены с племянником и ещё двое друзей были с нами до самого отлёта. Когда я платил пошлину за скрипку, кассирша разговаривала и считала между разговором – сбивалась, начинала считать деньги опять и опять – и нельзя было её поторопить – а между тем посадка была уже объявлена. Наконец, когда казалось, осталось только пройти в коридор на выход к автобусу, мы были остановлены для личного досмотра, то есть обыска. Нас заводили по одному в какую-то маленькую комнату, где потребовали вынуть всё из карманов, и снять обувь. Брильянтов в моих чешских сапогах не нашли – просто потому, что их там не было. Их у нас вообще не было. Зато каким-то волшебным образом исчезли таблетки от головной боли, валидол и т. д. В самолёте я обнаружил в своих карманах их полнейшее отсутствие, хотя мне было разрешено их взять с собой. Да, там работали мастера своего дела. А для чего это всё было? Так, наверное для развлечения.

Я не знал, где находятся жена и сын, и стал выходить в коридор, ведущий к автобусу. Вдруг (я находился после всего в каком-то тумане), меня остановила в этом коридоре группа молодых людей с музыкальными инструментами. Оказалось, что это какой-то молодёжный итальянский джаз. Они спросили, откуда я. Я даже не понял о чём это они? Я сказал, что я из Большого театра. «Ты скрипач, ты уезжаешь?» «Да!» И вдруг: «Поздравляем!» – и начали меня обнимать. Я был совершенно не готов к такой встрече, но и до сих пор вспоминать об этих ребятах очень приятно – после «цинковой морды соглядатая», как выразились Ильф и Петров, увидеть человеческие радостные лица и ощутить тепло сердец было так хорошо, что помнится это до сих пор.

Наконец я вышел на воздух и тут увидел жену и сына. Их тоже обыскивали. Жена моя была возмущена, но я постарался её успокоить, как вдруг голос проводницы Аэрофлота: «Вы едете в этом автобусе, а женщина и ребёнок – в следующем». Но мы уже не советские граждане, хотя и «лица без гражданства». «Нет! – сказал я. – Все – или никто! Приедете за нами тремя ещё раз». Находящиеся в автобусе слегка потеснились – что не в обычаях западных пассажиров – и мы вошли в автобус. Доехали до самолёта, всё ещё не веря, что всё кончается сравнительно благополучно. Наконец взлёт– потемневший тяжёлый снег быстро проваливается вниз. Через пять минут – солнце! Оказывается солнце в восемь утра уже давно