Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Жизнь твоя в больнице зависит от сложившихся или не сложившихся отношений с медсестрами – хочешь того или нет, но с ними ты проводишь больше времени, чем с врачами.

Идеальные отношения складывались далеко не со всеми, но и серьезных конфликтов с кем-либо не припомню – на людях я не бываю капризным и вообще на посторонних стараюсь произвести хорошее впечатление.

И все же из всех сестер, с какими сводила меня судьба тяжелобольного, главной и любимой стала для меня Света, чья фамилия осталась в моей старой алфавитной книжке с телефонами, но я ее не запомнил: все отношение мое к ней вбирало само имя Света – я же говорил, что любой женский образ для меня имя, а не фамилия.

У Светы в клинике Первого меда и не было точного статуса, но она могла быть для больных всем – и была всем.

Талант Светы медицинским термином и не квалифицируешь. Я назвал бы его талантом чувствовать больного и желанием немедленно идти к нему на помощь.

С таким же редким даром столкнулся я через несколько лет у Маши.

Но Маша умела – и умеет – поставить себя.

А вот Света вовсе нет – притом что внутренняя свобода позволяла ей вести себя, в сущности, как хочет, – диапазон ее действий простирался от операционной сестры до гардеробщицы, когда требовали того обстоятельства.

Остальные сестры относились к Свете, я бы сказал, ревниво-насмешливо.

Насмешливость объяснялась ее ежедневным похмельем с утра, к вечеру (день Светы не был нормированным из-за ее уникальной универсальности) делавшимся более очевидным.

Эта слабость на ее профессиональных качествах никак не сказывалась – и никаких нареканий у руководства не вызывала.

Света служила в клинике с достопамятных времен – почти все маститые доктора начинали на ее памяти и в сознании медсестры широкого профиля так и оставались молодыми людьми.

Два человека в клинике называли профессора Леонида Михайловича уменьшительным именем – руководитель клиники академик (не путать с моим благодетелем-академиком) и Света. Только академик говорил: «Вы, Лёня», а медсестра обращалась к «Лёне» на «ты».

Я познакомился со Светой, когда после операции мне каждый день в течение месяца делали перевязку – перевязывал сам профессор, а Света ассистировала, успевая делать жесты, обозначающие гипотетическую возможность эротических отношений между нами, что в такую минуту было особенно комично, но отвлекало меня от довольно болезненной процедуры.

Постепенно я превратился в ходячего – и дружба со Светой продолжалась.

Я лежал на втором этаже, а на третьем у Светы был закуток вроде личного кабинета, где она сначала угощала меня разведенным спиртом, но потом я стал выдавать ей средства на покупку стограммового фунфурика коньяку.

Однажды благодарный пациент презентовал ей бутылку виски, – в тот день она подменяла гардеробщицу, – и банкетик происходил между вешалок с верхней одеждой.

Вот после Светиного виски я и высказал старику профессору в коридоре спорную мысль, что больной – не подчиненный доктора.

Я и обратился в уже ставшую мне хорошо знакомой клинику с тем, что ходить стал все хуже и хуже, – и каждый шаг давался со ставшей привычной болью. К боли привыкаешь (до определенных, конечно, пределов), но с какого-то момента я и по палате не мог ковылять, ноги не держали.

Маша потом вспоминала, что расположила ее ко мне, когда впервые вошла она в палату, моя полная беспомощность – при начале нашего знакомства я уже и голову не мог оторвать от подушки.

Первой услышанной от нее фразой была: «Главное, не надо меня стесняться».

Опыт нестеснения перед женщинами-медиками за годы лечения получаешь постепенно – куда же ты денешься, – и в декорации клиник тем более. А когда ты лежачий, такой опыт набирается легче, чем в поликлиниках.

Смеялся же я над сверстником-литератором, приобретшим этот опыт раньше в бесплатной поликлинике на Пресне, куда писателей прикрепили после того, как литфондовская у метро «Аэропорт» стала коммерческой.

Сверстник рассказывал-жаловался, как не хотелось ему показывать красивой и молодой докторше-урологу при осмотре свой орган (он выразился непечатно), а я пошутил, заметив, что где же еще он может теперь показать свой (пришлось и мне для поддержания тона разговора повторить употребленное им обсценное наименование столь важного для мужчин, а по идее, и для женщин органа) молодой и красивой женщине бесплатно.

Зря, повторяю, смеялся, поскольку в сходной ситуации оказался у себя дома.

Мой благодетель-академик придумал одну нехитрую манипуляцию, сильно упрощавшую жизнь, – и поручил осуществлять ее в частном порядке своей, как говорил он тогда (не знаю, как сейчас: и у медицинских вождей фавориты заменяемы), любимой ученице.

Уверен, что любимая ученица со звучным именем Елена Анатольевна красотой своей превосходила неведомую мне докторшу из бесплатной поликлиники – ее легко было, при ее росте, и за модель принять, особенно когда шла она больничным коридором в белом халате. Мы виделись с Еленой Анатольевной ежевечерне целый месяц, а потом она научила меня производить эту процедуру самостоятельно.

И когда позднее встречались с нею в больничных коридорах, то со стороны – это я уже фантазирую – складывалось впечатление, что знакомство наше начиналось не в медицинском, а в полуромантическом прошлом.

А когда я уже лежал на неосознаваемом смертном одре в роскошной палате под Машиным патронажем, Елена Анатольевна принесла мне огромный ломоть арбуза – и арбуз из ее рук выглядел недостающим для выздоровления лекарством.

Между прочим, она – не хирург – одна из немногих, кто не сомневался, что я еще встану на ноги и буду ходить.

Не представляю себе обстоятельств, где бы Машу немедленно не признали бы своей и где бы она не чувствовала себя устойчиво своей.

Когда-то, когда не было у Маши в Москве (забыл сказать, что она из города Александрия в центре Украины) работы по любимому профилю, она легко справилась с должностью администратора кинотеатра «Пионер» на Можайке (Кутузовский проспект).

Больничные сестры не могли завидовать ее заработку – они на своих ночных дежурствах спали, если не будили их тревожные звонки-сигналы от пациентов.

Маша же на своем посту привыкла дня от ночи не отличать, особенно при таком подопечном, как я, месяц в больнице и вовсе не спавший (Маша потом признавалась, что ни с чем подобным прежде не сталкивалась).

У меня в том месяце и сил не хватало на жалобы, но молчать было спокойней, зная, что рядом Маша и ничего со мною не случится: не сплю и не сплю, какая разница.

Может быть, я снова фантазирую,