Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

где нет боли, сколько в жизнь во всей ее полноте, в такую, какова она есть. И кто лучше других воплощает догматы этой веры, как не Ростовы – недаром их фамилия происходит от глагола «расти». Николай может потерять состояние, но не рассудок и не веру в изначальную благость жизни. Конечно, у него бывают периоды сомнений, когда хочется приставить к виску пистолет. Но в тот миг, когда он был почти раздавлен случившейся с ним катастрофой, ему посчастливилось услышать пение Наташи, напомнившее, что возвышенная радость по-прежнему возможна, а жизнь не потеряла смысл, даже если твой мир рухнул.

Несколько лет назад история Николая приобрела для меня личную значимость. Однажды, когда СМИ трубили о так называемом финансовом кризисе, мне позвонил отец и сообщил, что большая часть семейного состояния испарилась в одной из мошеннических схем Понци[54], о которых сообщалось в новостных выпусках. Мое положение в тот день бесповоротно изменилось. Неделями я спрашивал себя: почему так случилось? Кого я должен винить? Отца? Негодяя Понци? Я бился над ответом, пока наконец не понял, что ставлю вопрос неправильно. Эта жестокая шутка судьбы, это несчастье – как вообще это можно было назвать? – не были ни загадкой, которую следовало отгадать, ни научной проблемой, которую нужно было решить. Это была реальная жизнь, и произошедшее, как ни старайся, не имело рационального объяснения.

«Пусть проблемы, связанные с финансовой катастрофой, ставшей следствием недальновидности, доверчивости и алчности, решают банки и бизнесмены, – вдруг подумал я. – Пускай с виновными и пострадавшими разбираются суды. Меня эти вопросы не касаются». Произошло нечто важное – я не до конца понял, что именно, но никогда этого не забуду, – заставившее меня пересмотреть привычные представления. Я учился в лучших школах, каникулы проводил в Аспене, докторскую диссертацию, которую защитил в Стэнфорде, писал в своей личной Ясной Поляне – родительском доме. Дом в Мичигане, у озера, – лесные тропинки, теннисный корт, который кто-то поддерживал в превосходном состоянии, постели, которые кто-то застилал… Я относился ко всему этому как к должному, однако в глубине души понимал, что неплохо иметь этакую, знаете ли, подушку безопасности, как этот дом, – на случай, если мне когда-нибудь понадобится что-то в этом роде. Лишь после того, как эта подушка безопасности изрядно уменьшилась, я понял, до какой степени полагался на нее и какое ощущение безопасности она давала.

Тут мне пришлось осознать, что отец может ошибаться, что мое будущее непредсказуемо, а почти врожденное чувство безопасности – драгоценный подарок судьбы, который можно потерять в одно мгновение. Через несколько часов после этого открытия я впал в депрессию, которая, к моему стыду, продолжалась несколько недель – до того момента, пока в один из мрачных дней не случилось нечто удивительное.

В тот день я был в Шарлотсвилле, штат Виргиния, в арендованном доме. Я задернул шторы и упивался жалостью к себе. Однако решил разобрать свою коллекцию старых компакт-дисков. Перебирая их, я нашел несколько дисков с концертами для кларнета Карла Марии фон Вебера. В последний раз я слушал их лет 20 назад – примерно тогда, когда сам перестал играть на кларнете. Устроившись с ноутбуком на диване, я читал почту, время от времени переключаясь с Outlook Express на Palm Pilot, чтобы послушать музыку. До сих пор не знаю почему, но, когда кларнет пел, перекрывая оркестр, когда я вслушивался то в печальные и нежные, то в мощные, полные гнева и ярости каденции, что-то вспыхнуло во мне. Нахлынули детские воспоминания. Я вспомнил, как играл на кларнете. Но это были не просто воспоминания, а нечто большее… Я встал, закрыл глаза и отдался очистительной музыке. Мое тело двигалось в такт прекрасной таинственной мелодии где-то далеко за пределами сознания.

Но вот я уже в своей комнате, в ничем не примечательном доме в Шарлотсвилле. Вокруг беспорядок, повсюду разбросаны подушки, на ковровом покрытии пятна от кошачьего дерьма – моя бедная кошка страдает недержанием. Мгновение я был совершенно счастлив. Что значили схемы Понци, фондовые рынки и мошенники в это мгновение! Все казалось неважным по сравнению с окном в вечность, которое распахнулось передо мной. Сколько раз я читал «Войну и мир» и наслаждался сценой, в которой Николай слушает пение Наташи, но лишь теперь, переживая свой личный кризис, осознал, чтó стоит за этой сценой. Толстой пишет о том, что мы чувствуем в миг, когда наш мир рушится, когда под ногами разверзается бездна и единственное, чего мы хотим, – уснуть; но вдруг слышим или видим нечто настолько прекрасное, настолько поразительно реальное, что внезапно просыпаемся с обновленным сознанием, надеясь, что этот день никогда не кончится.

Конечно, это был лишь миг. Позже мне пришлось принимать трудные решения, касающиеся дальнейшей жизни. Мой некогда всемогущий отец был разжалован в простые смертные, и теперь я сам нес ответственность за свою жизнь. Значит, нужно было полностью пересмотреть приоритеты. Теперь я мог честно признаться себе во многом – и не в последнюю очередь в том, что я устал накачивать своими понятными лишь немногим научными изысканиями малоизвестные журналы.

Я не просто столкнулся с необходимостью сделать так, чтобы сотни часов работы за компьютером приносили деньги; я понял, что идеи, которые продвигал в узком кругу собратьев-ученых, жизненно важны в нынешние времена, и мне захотелось поделиться этими идеями с возможно большим количеством людей. С тех пор прошло несколько лет, и теперь я вижу, что телефонный звонок отца стал переломным моментом, поворотом на моем жизненном пути, началом одного из самых творческих периодов моей жизни. На самом деле мне, наверное, следовало бы поблагодарить мошенника Понци, ограбившего мою семью и лишившего нас состояния, – хотя бы потому, что в результате обстоятельства сложились так, что я написал эту книгу.

«Ты кое-чему научилась, – замечает персонаж пьесы Джорджа Бернарда Шоу «Майор Барбара». – Вначале это всегда ощущается как потеря»[55]. И хотя Толстой в письме Шоу весьма снисходительно упрекнул ироничного британского драматурга в недостаточной серьезности{54}, он бы всем сердцем согласился с его знаменитым откровением. Мы взрослеем, стареем и, если повезет, становимся мудрее, но за мудрость всегда приходится платить. Путь, пройденный Николаем Ростовым, – наглядное тому свидетельство; как и путь, пройденный Толстым, и как, надеюсь, мой путь.

Глава 4

Успех

И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.

Л. Н. Толстой. Война и мир