Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

только может, на своих стертых ногах. Башкиры подбадривают Пахома криками, и он добирается до финиша к закату, но падает замертво: «…ровно насколько он от ног до головы захватил – три аршина»{60}, – говорит Толстой в финале.

Послание, наверное, жесткое, но достаточно универсальное и, безусловно, вполне современное. Оно продолжает находить отклик у читателей всех возрастов, идущих по жизни разными путями. «Мы видим симпатичного парня за рулем BMW или чего-то подобного и тоже хотим иметь некий условный BMW, не говоря уже о конкретном BMW, но мы хотим переплюнуть этого парня и постараемся заполучить BMW получше», – заметил один молодой человек из Бомонтского исправительного центра для несовершеннолетних, прочитав рассказ Толстого (он посещал мой курс «Книги за решеткой: жизнь, литература и лидерство», в рамках которого студенты Виргинского университета каждую неделю встречались с несовершеннолетними заключенными и обсуждали классические произведения русской литературы). «Забавно, чувак, что можно читать книги, – ты понимаешь, о чем я, – сказал тот парень, – написанные много лет назад, и до сих пор применять их в жизни, применять сегодня, – понимаешь, о чем я?»

Я понимаю, о чем он. Я, видите ли, много лет был одержим идеей успеха, хотя никогда точно не знал, в чем именно хочу преуспеть и даже что такое успех. Неудивительно, что я постоянно испытывал разочарования. В то же время, хотя более склонная к конкурентной борьбе сторона моей личности продолжала подталкивать меня к одному достижению за другим, внутри меня звучал голос, призывающий искать какой-то более глубокий смысл жизни. Однажды в Стэнфорде на ежемесячной встрече аспирантов с преподавателями профессор спросил, есть ли у нас какие-либо вопросы, которые мы хотели бы обсудить.

«Конечно! – выпалил я с наивным энтузиазмом. – Не можем ли мы потратить немного времени на разговор о том, зачем мы становимся специалистами по русской литературе?»

В аудитории воцарилась тишина, присутствующие нервно оглядывались по сторонам. Упс! Очевидно, я только что допустил серьезный faux pas[58].

«Вы делаете это для того, чтобы проявить себя», – ответил возмущенный профессор аспиранту, задавшему некорректный вопрос. «Профессия либо принимает вас, либо нет», – добавил он жестко, словно я своим вопросом нанес ему личное оскорбление.

Аспиранты, в том числе и я, разумеется, покорно кивнули. Мы не могли бросить вызов авторитету этого человека; более того, мы услышали в его ответе хорошо знакомый рефрен, который слышали не раз еще в колледже: упорно работай, приобретай необходимые профессиональные навыки, выполняй все требования, знакомься с нужными людьми, публикуйся в нужных журналах и – вуаля! – добьешься успеха в науке. Но с какой целью? И какой ценой? Не были ли мы все просто юными амбициозными Пахомами, поступившими в аспирантуру лишь для того, чтобы стать влиятельными членами экспертного сообщества, ловкими карьеристами, умелыми игроками в академические игры? Но даже если многие из нас учились в аспирантуре именно с этой целью, разве не было бы интересно все равно откровенно поговорить о том, почему мы вообще решили, что в эти игры стоит играть? Но тишина, часто сопровождающая такие вопросы, как мой, – и в академических кругах, и в других профессиональных сообществах, – обычно бывает не просто оглушительной – она бывает убийственной. В последнее время, к счастью или несчастью, на фоне широко обсуждаемого кризиса гуманитарных наук, вызывающего серьезную озабоченность у ученых, и дискуссий о будущем страны и мира снова начал расти интерес к серьезным и наивным вопросам – вроде того, который я задал профессору, и тех, которые Толстой ставит в своих произведениях с такой бескомпромиссной прямотой.

Кстати, недавно я узнал, что члены одной организации, объединяющей руководителей компаний в возрасте до 50 лет, в рамках ежегодной программы повышения уровня образования решили прочесть рассказ «Много ли человеку земли нужно». Мой брат, член этого сообщества, не имел права разглашать подробности из-за требований конфиденциальности, но сказал, что толстовский рассказ побудил их поговорить о важных вещах, о которых молодые руководители нечасто говорят публично. Тот факт, что они решили выбрать произведение, где в негативном свете представлено достигнутое ими благодаря карьере, свидетельствует не только об их интеллектуальной смелости, но также об актуальности и важности послания Толстого.

В «Войне и мире» – романе, написанном почти за два десятилетия до рассказа «Много ли человеку земли нужно» и, по общему признанию, гораздо менее нравоучительном, – Толстой предлагает читателям поразмышлять над вопросами, позже поставленными в рассказе. Исторические труды, которые российские школьники читали в XIX веке, рисовали Наполеона величайшим в мире полководцем – достаточно вспомнить, сколько стран и народов он завоевал. Толстовский Наполеон, напротив, радуется тому, что войдет в российскую столицу, но Москва, оказывается, уже почти пуста и разрушена. Сдав свой город, москвичи тотчас же сожгли его. Да, Наполеон добился заветной цели, но какой ценой? Потерей 90% чрезмерно растянутой армии – прежде всего во время долгого зимнего бегства из России. Цена успеха отражена на знаменитом графике, представленном французским инженером Шарлем Минаром[59] и отражающем динамику численности войск Наполеона во время похода на Москву и последующего отступления. Впервые мир увидел этот график в 1869 году, когда Толстой заканчивал свой роман.

График Шарля Минара

Вторжение Наполеона в Россию: цена успеха

Область серой заливки – численность войск Наполеона, когда он переправился через Неман при вторжении в Россию в мае 1812 года и при продвижении к Москве: 422 000 человек. Мы видим, что это количество постепенно снижалось и к тому времени, когда Наполеон подошел к Москве, составляло всего 100 000 человек (вверху справа). Черная линия (справа налево) отражает дальнейшее сокращение численности личного состава при бегстве из России. К тому времени, как полководец вновь переправился через Неман, у него осталось только 10 000 человек. График Минара наглядно иллюстрирует то, о чем Толстой пишет на сотнях страниц «Войны и мира»: именно тогда, когда нам кажется, что мы побеждаем, мы, возможно, на самом деле проигрываем или даже сеем семена саморазрушения и победа превращается в нечто подобное тому, что иллюстрирует черная линия на графике.

Каждое поколение страдает своим вариантом синдрома Наполеона – как и персонажи «Войны и мира». В начале XIX века русские боялись Наполеона и возмущались его действиями, но в то же время пытались подражать ему. Этому представителю социальных низов, который всего добился сам, удалось завоевать всю Европу. Казалось, он обладал всеми теми качествами, которых недоставало героям Толстого. Он был всемогущ, прагматичен, безжалостен и, главное, был французом. Если бы вы были молодым амбициозным русским человеком, жившим в 1805 году и желавшим прославиться, вы не могли бы предпринять ничего