Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

– каждый должен решить сам. Разумеется, некоторым из нас вполне могут понадобиться крестьянское платье и лапти, а также путь длиной 70 верст до ближайшего монастыря. Но, скорее всего, если мы станем смотреть достаточно внимательно, то найдем, что ищем, прямо здесь и сейчас, на этом кровавом, прекрасном поле битвы, называемым повседневной жизнью.

Ясная Поляна в наши дни

Глава 5

Идеалы

Искать, всегда искать.

Слова, которые Толстой прошептал дочери Александре за несколько дней до своей кончины{63}

Взгляды Толстого на ограниченность земных успехов, выраженные в «Войне и мире», не только не позволяют ему отказаться от самосовершенствования, но и укрепляют его веру в возможности, открываемые стремлением человека к истине и благу. Меня вновь поразила эта сторона его философии, когда в 1990 году профессор литературы Аида Абуашвили-Ломинадзе пригласила меня, в то время студента МГУ им. Ломоносова, провести неделю в доме отдыха советских писателей в подмосковном Переделкине, где она отдыхала вместе с мужем. Я бродил по лугам в окрестностях поселка, где когда-то жил на даче Борис Пастернак, и дышал майским воздухом, напоенным ароматом полевых цветов. Три раза в день отдыхающие собирались в столовой и под звон посуды вели оживленные споры – обычное дело в эпоху горбачевской гласности и перестройки.

Как-то вечером разговор зашел о русской литературе, и, разумеется, вскоре заговорили о Толстом. Автор статьи, недавно напечатанной в известном московском толстом журнале, утверждал, что, возможно, пришло время убрать самого известного русского писателя из школьной программы. Его время, писал автор статьи, уже прошло: как-никак, он жил в XIX веке, когда в России не творилось столько зла, как в XX веке, и потому был далек от проблем Советской России.

«Он никогда не переживал ничего подобного сталинскому террору или тому, что происходило в фашистской Германии», – заявил один из сидевших за столом писателей. Ему было лет 20; соглашаясь с автором статьи, он явно хотел продемонстрировать свои постмодернистские взгляды.

Едва он это сказал, как звон столовых приборов стих. Присутствующие отложили суповые ложки и поставили на стол стаканы с компотом. Все шесть человек, сидевших за нашим столом, разом замолчали. Я в растерянности огляделся по сторонам. Взгляды были прикованы к Сергею, мужу Аиды, – невысокому, хорошо сложенному мужчине. Ему было слегка за 60, над глазами нависали густые лохматые брови, доброе, умное лицо, прорезанное глубокими морщинами, было искажено гневом и печалью. Он отставил стакан и уперся в стол крепкими, покрытыми волосами руками.

«Молодой человек, – проговорил он медленно и тихо, глядя юному писателю в глаза. – Когда мне было столько же лет, сколько вам, я отбывал десятилетний срок в сталинском лагере в Сибири. Я рыл канавы. Меня били. По ночам я мочился в койку, потому что было слишком холодно, чтобы выходить из барака. Я видел, как хладнокровно убивали моих друзей. И вы будете рассказывать мне о сталинском терроре!»

«Я только хотел сказать, что Толстой, э-э-э, никогда, знаете ли, не проходил через…» – замямлил молодой писатель. Его самоуверенность быстро испарилась, он покраснел – лицо теперь было такого же цвета, как исходивший паром борщ в шести нетронутых тарелках на столе.

«Может быть, я сидел недостаточно долго, – продолжал Сергей, – потому что я, во-первых, до сих пор считаю, что “Хаджи-Мурат” – самая страшная в своей правдивости история о бесчеловечном отношении людей друг к другу из всех когда-либо написанных. А зверства на залитых кровью полях сражений в “Войне и мире”? А Ростопчин [московский губернатор в 1812 году], отдающий человека на растерзание толпе, которая забивает несчастного до смерти?.. Я видел все это своими глазами». Сделав паузу, он оглянулся на нас, снова посмотрел на своего молодого собеседника и строго заключил: «Нет, уверяю вас, Толстой все понимал».

Позже я узнал историю Сергея. Его отца арестовали по подозрению в шпионаже. Сталин вызвал его в Москву, якобы по неотложным делам. Отец Сергея прекрасно знал, что это значило: как и миллионы других «врагов народа», его отправят в лагерь. Он не выдержал и повесился. К несчастью, при Сталине, когда человека объявляли врагом народа, репрессировали и его родных – как «членов семьи врага народа». Спустя несколько лет 17-летний Сергей, в то время мало что понимавший в происходящем, сочинил стихотворение, в котором с насмешкой отзывался о Сталине, и прочел его одноклассникам. Об этом узнало руководство школы. Стихотворение послали в областные инстанции, и через несколько недель Сергея под конвоем отправили в Сибирь. Юношу, почти ребенка, приговорили к 10 годам каторжных работ.

Я не могу забыть тот тягостный разговор за ужином в Переделкине, потому что именно тогда впервые увидел перед собой живого человека, пострадавшего в страшную сталинскую эпоху. Разумеется, я читал книги по истории СССР, но именно в тот день, во время того обеда я – возможно, впервые – начал по-настоящему понимать и чувствовать, почему книги Толстого до сих пор так важны для граждан России и всего мира.

Да, величайший русский реалист не жил в эпоху сталинского террора, холокоста и, если уж на то пошло, угрозы ядерной войны и исламского фундаментализма. Однако на своем веку он видел и вопиющую несправедливость, и зло, и нечеловеческую жестокость. Господи, да он же был свидетелем публичных казней в Париже, пережил европейские революции 1848 года, убийство царя Александра II и восшествие на престол Александра III, чье правление отличалось чрезвычайно жестокими репрессиями. В конце XIX века Толстой каждый день читал в газетах о волнениях рабочих, бомбах революционеров-террористов, преследованиях за религиозные убеждения и еврейских погромах. Но главное, пережив все это, он никогда не терял веры в возможность блага и счастья для всего человечества.

Когда ему было за 70, Толстой попросил похоронить его там, где в детстве старший брат Николенька, по его словам, зарыл зеленую палочку, на которой, как они верили, был начертан секрет всеобщего счастья. «И как я тогда верил, что есть та зеленая палочка, на которой написано то, что должно и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта истина и что будет она открыта людям и даст им то, что она обещает»{64}, – писал он в «Воспоминаниях» (1902). Представьте себе: человек, который видел и сделал все, что видел и сделал Толстой, по-прежнему верит в тайну, которая уничтожит «все зло в людях». Был ли этот человек безумцем или какой-то неисправимой Поллианной?[74]