Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

Бога и о неспособности верить. Видя уязвимость Пьера, собеседник объясняет, что его нынешние страдания происходят из-за того, что он смотрит на все неправильно: возможности, которые воображает Пьер в своей жизни, слишком ограниченны. Но есть другой путь к истине и счастью – путь масонского братства, и Безухов может стать на этот путь. Мы видим, как меняется душевный настрой Пьера: от отчаяния он переходит к скептицизму, затем слова Баздеева все более убеждают его, и наконец он полностью соглашается с масоном. Это происходит в течение всего нескольких часов. Как только Баздеев нарисовал Пьеру великолепную картину возможности совершенства на земле, его охватил восторг обновления. Он представил себе новое, прекрасное будущее —

…свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство[77].

Как, скорее всего, подозревает читатель, масонство окажется не совсем тем, чем может показаться, и трансформация, которую оно, по мнению Пьера, обещает, может оказаться иллюзорной и обмануть его надежды. Более того, Баздеев, видимо, преследует коммерческие интересы: он торговец духовностью, к тому же немного чокнутый. Впрочем, возможно, он и не притворяется – в нем есть что-то по-настоящему доброе и привлекательное, особенно в сравнении с теми великосветскими стервятниками, в кругу которых в последнее время вращался Пьер. Более того, Баздеев дает Пьеру то, в чем он так нуждается: надежду.

Вдохновленный целью масонов – реформировать человечество, Пьер разрабатывает план. Путешествуя по своим имениям в Киевской губернии, он вызывает управляющих и сообщает им, что намерен освободить всех своих крестьян от крепостной зависимости. Он, правда, не представляет себе, как именно это сделает. Тем не менее приказывает не отягчать крестьян работой, женщин с детьми вовсе освободить от нее и построить во всех деревнях больницы, приюты и школы. Управляющие испуганно слушают и понимают хозяина по-своему. Одни опасаются, что Пьер недоволен ими – в частности, тем, что они утаивали от него деньги (причем Толстой намекает, что они действительно это делали). Других забавляют «шепелявенье Пьера» и его новые, незнакомые для них слова. Третьим просто нравится слушать барина. Четвертые, самые хитрые, согласно кивают потными головами, а про себя прикидывают, как лучше использовать барина к собственной выгоде.

Когда Пьер через несколько месяцев возвращается, чтобы посмотреть, как идут реформы, приближается весна, южное солнце согревает цветущие деревенские сады. Сердце молодого хозяина прыгает от радости, когда его венская коляска проезжает по имениям, среди которых «одно живописнее другого». «Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра… и как мало мы об этом заботимся!»[78] – с гордостью думает Пьер, видя на каждой остановке толпы благодарных крестьян. Но эти царские почести, разумеется, надувательство, тщательно подготовленное главноуправляющим, чтобы впечатлить и обмануть хозяина.

С гордостью докладывая об освобождении крестьян от непосильной работы, главноуправляющий не говорит, что, во-первых, уменьшение оброка обернулось увеличением барщины и женщины с детьми теперь вынуждены работать не меньше, а больше. Не понимает Пьер и того, что в одной деревне, где по его приказу, как он думает, строится придел в храме, единственные, кто этому рад, – зажиточные крестьяне, которые уже давным-давно начали строить его, а девять десятых мужиков в деревне, по сути, разорены. Он также не понимает, что священник, с гордостью демонстрирующий крестьянских детей, которых обучает чтению, письму и закону Божию, не так благочестив, как можно предположить, – занимается поборами и требует немалых отступных у родителей, не желающих отдавать детей в ученье.

Как относиться ко всему этому? Поражаться наивности Пьера? Возмущаться его слепотой? Восхищаться искренними намерениями? И то, и другое, и третье, говорит Толстой. Действительно, есть что-то одновременно возмутительное и трогательное в этом безнадежно хорошем человеке, который «настаивал на том, что он считал справедливым»[79], хотя понятия не имел, как осуществить свои благие намерения, по крайней мере немедленно. Кроме того, Пьеру всего 22 года, а роман не прочитан даже до середины, и, конечно, на дальнейших 800 страницах еще много чего произойдет. Как снова и снова напоминает нам Толстой, сегодняшнее поражение вполне может быть авторским приемом, своего рода подсказкой, намеком на будущую победу, точно так же как то, что сегодня кажется триумфом, в будущем может обернуться катастрофой или просто оказаться забытым. Мы этого не знаем. Жизнь умеет в забавной (и не очень) форме напомнить нам о том, как мало наша судьба зависит от нас самих.

Но если Вселенная так переменчива – как нам жить? О!.. Вопрос на миллион, с которым сталкиваются (или от которого уходят) все герои Толстого.

Если бы единственной заботой человека было личное выживание, тогда любые варианты представлялись бы приемлемыми – например, тот, который выбирают станционный смотритель, мечтающий нажиться на богатом путешественнике, или петербургская красавица и ее отец, заманивающий богатого наследника в свои сети, чтобы поживиться за его счет. Черт возьми, даже опция, которую выбирает Долохов, получающий садистское удовольствие от грубого вмешательства в чужую жизнь, может быть прекрасным выбором в мире, где никого не волнуют вопросы добра и зла. Но люди живут на этой земле, по-видимому, с определенной целью; в отличие от животных, у нас есть способность отвечать на трудные вопросы, делать нравственный выбор и, возможно, завтра становиться немного лучше, чем сегодня. Смелое использование этой способности, говорит Толстой, – ключ к полноценной жизни. Пьер использует ее без колебаний, и поэтому, несмотря на незаслуженную критику со стороны некоторых представителей своего окружения и многих читателей, это столь привлекательный персонаж.

Например, одному русскому знакомому, с которым я несколько лет назад обсуждал фрагменты книги, посвященные Пьеру, он нравится гораздо меньше, чем мне. Этот лохматый, с растрепанной бородой, тучный ученый, которому в то время было около 50 лет, любит давать шутливые советы относительно карьерного роста молодым людям вроде меня, которые, как и Пьер, страдали склонностью к идеализму и не знали ни одной профессиональной хитрости. «Ну, Пьер, ясное дело, хочет, чтобы его задница располагалась сразу на многих стульях», – заявил мой наставник, красочно перефразируя известную русскую пословицу. «Если вы хотите проделать дыру в снегу, – добавил он, не в силах удержаться от неоднозначной метафоры, – писайте (он употребил более грубое выражение) в одну точку».

Я знал, что он, хотя говорит вроде бы о Пьере, на самом деле имеет