Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

Могила Толстого в наши дни. Толстого похоронили там, где он просил, – где, по словам его брата, зарыта зеленая палочка, которая уничтожит «все зло в людях»

При жизни Толстого некоторые считали, что он в какой-то степени и безумец, и Поллианна. В одном из самых известных поздних публицистических произведений «Царство Божие внутри вас» (запрещенном в России и потому опубликованном в 1894 году в Германии) он отвечал критикам: «Благо только в движении к совершенству, остановка же на каком бы то ни было состоянии есть прекращение блага»{65}. Говорить, что стремление к этому высокому идеалу – совершеннейшая наивность, пишет Толстой, —

…все равно что говорить человеку, переплывающему быструю реку и направляющему свой ход против течения, что нельзя переплыть реку, направляясь против течения, а что для того, чтобы переплыть ее, надо плыть по тому направлению, по которому он хочет идти. <…> Для того, чтобы пристать к тому месту, к которому хочешь, надо всеми силами направлять ход гораздо выше{66}.

Да, говорит Толстой, в мире, может быть, существует множество препятствий, мешающих достижению высоких целей. Однако если мы перестанем стремиться к идеалам, мы не только никогда не приблизимся к ним, но, уносимые плавным течением самоуспокоенности, так отдалимся от них, что даже не будем знать, к чему стремились. Иными словами, будем жить вообще без каких-либо идеалов, вечно пребывая либо в отчаянии, либо в состоянии нравственного релятивизма, который Толстой считал одной из главных духовных болезней своего времени.

Мысль странная, и мало кто был способен понять, о чем писал Толстой. Действительно: кто в «просвещенном», «современном» мире последующих десятилетий мог воспринять его мысль всерьез? Разве что, например, молодой адвокат Мохандас Ганди. Он впервые прочел «Царство Божие внутри вас», когда ему было 24 года, и этот трактат совершенно изменил молодого человека, потрясенного «смелостью мысли, высокими нравственными принципами и правдивостью»{67} Толстого. Ганди посвятил жизнь делу, приближающему мир к совершенству, и за это надо благодарить в том числе вдохновившего его русского мудреца.

Слово «совершенство» в русском языке происходит от того же корня, что и «свершение», «завершение». Конечно, жизнь вряд ли можно назвать «совершенной» или «завершенной». Пролистав свежую газету, вы увидите более чем достаточно оснований для сомнений в том, что слово «совершенство» вообще применимо к человечеству. Но Толстой напоминает нам, что сомневаться не следует. Совершенство, знаете ли, цель, которую нельзя достичь, тонкая, сверкающая линия горизонта, к которой невозможно приблизиться. Чем ближе мы к ней подходим, тем более она отдаляется. И все же что-то заставляет нас идти к горизонту, тем самым привнося в мир долю здравомыслия и становясь лучше. Старая еврейская мудрость гласит, что работу можно не заканчивать, но нельзя бросать. Толстой верил в нечто подобное. Он считал, что мир далек от совершенства, но потенциал каждого мгновения огромен и от нас зависит – будем ли мы стараться сделать мир более совершенным.

Ни один персонаж «Войны и мира» не является столь ярким воплощением этой безумной надежды, такого подхода к жизни, как Пьер Безухов. Нельзя сказать, что у Пьера нет оснований для цинизма. Он унаследовал огромное состояние, женат на первой красавице России – пустоголовой корыстной Элен Курагиной, отец которой Василий Курагин, состоящий в родстве с покойным отцом Пьера, ловко устраивает брачный союз, прикарманивая при этом около 40 000 рублей из наследства зятя. Брак почти сразу начинает распадаться, отчасти благодаря змею Долохову, которого Пьер вызывает на дуэль, подозревая в шашнях с его женой. Элен отчитывает Пьера за якобы беспочвенные опасения, но при этом жестоко замечает, что мало на свете сыщется жен, у которых мужья были бы такими идиотами, как Пьер, и которые не заводили бы любовников. После этих слов Пьер в приступе ярости хватает мраморную доску и на глазах потрясенной жены швыряет ее на пол.

Можно было бы предположить, что после столь неприятного знакомства с радостями взрослой семейной жизни Пьер уйдет в глухую оборону, забьется в щель и будет жалеть себя, не так ли? Действительно, он так и поступает – ведь это же как-никак русская литература. Гораздо интереснее, однако, другое: на смену тяжелой депрессии вскоре приходит почти детская готовность не только простить, но и снова поверить. Но сначала была депрессия.

Через несколько недель после ссоры с Элен Пьер дает ей доверенность на большую часть своего состояния, а сам направляется в Петербург, подальше от засасывающей трясины, в которую превратилась его жизнь. Вот он сидит на почтовой станции Торжок и ждет конного обоза. Его мысли крутятся вхолостую, как сорванный винт, не в силах зацепиться за что-то твердое и разумное. В этот момент Пьер предстает перед нами таким, что мы почти готовы подумать, будто он из тех страдающих нигилистов, которыми славится русская литература XIX века. Почему, спрашивает себя герой, он оказался в такой ситуации? Что, черт возьми, ему делать со своей жизнью? Почему все так происходит? Он смотрит на торговку, продающую что-то на станции, и думает: «И зачем нужны эти деньги? Точно на один волос могут прибавить ей счастья, спокойствия души, эти деньги? Разве может что-нибудь в мире сделать ее и меня менее подверженными злу и смерти?»[75]

Пьер подозревает станционного смотрителя в том, что, задерживая лошадей, он пытается содрать с него лишние деньги, но заключает, что несчастный явно нуждается в них. Пьер же может вполне позволить себе лишние траты – ну сдерут с него еще несколько рублей, ну и что? Он от этого не обеднеет. Он сам едва не убил Долохова – так имеет ли право судить других? Рассуждая о бессмысленности убийства, Пьер думает о французах, отрубивших голову королю Людовику XVI, и о том, что убийц впоследствии казнили за их преступления. «Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?»[76] – размышляет он. Скажем так, на душе у Пьера не очень хорошо.

Печальные размышления продолжаются до тех пор, пока на скамейку рядом с ним не садится некий незнакомый человек. Это, как выясняется, знаменитый масон Осип Баздеев, чьи блестящие близорукие глаза и мягкая, с отеческими интонациями речь постепенно успокаивают Пьера, хотя он, во всяком случае сперва, относится к словам масона с недоверием. Чем дольше они беседуют, тем более откровенно Пьер делится с Баздеевым своим отчаянием, рассказывает о порочности своей жизни, о желании верить в