Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

вполне возможно, что герусия образовалась именно таким путем, сама она, — как и ее взаимоотношения с архагетами (спартанскими царями), — вероятно, и в самом деле нашла определение и законодательно закрепилась приблизительно во времена Большой ретры. И сразу же возникает вопрос: когда именно Большая ретра была дарована Дельфийским оракулом? Спартанские предания утверждают: «…во времена Ликурга», но, как мы уже убедились, это может означать некий период в промежутке между 1200 и 650 гг. до н. э. А временные рамки в полтысячелетия для целей нашего повествования бесполезны.

Привлекательно выглядит датировка 800-ми гг. до н. э., поскольку в Большой ретре отмечается, что, как только шаги, которые мы привели выше, будут приняты за основу для регламентации спартанского общества,

от времени до времени собирать фестиваль в честь Аполлона[20] меж Бабикой и Кнакионом и там предлагать и распускать, но господство и сила да принадлежит демосу [народу][21].

Здесь Плутарх ссылается на Аристотеля, утверждавшего, что Кнакион — это река, а Бабика — мост. Возникает вопрос: почему река и мост разнесены в пространстве? Однако, кроме этого бесполезного уточнения, другими указаниями на местоположение тех объектов мы не располагаем.

Но даже 800-е гг. до н. э. представляются очень ранней датой для учреждения народного собрания, уполномоченного принимать решения. И все же это нельзя назвать маловероятным, особенно когда выясняется, что аристократия — которая сосредоточивала в своих руках реальную власть в большинстве архаических греческих обществ — категорически не одобряла такого положения дел и всеми силами старалась изменить его. Неприязнь аристократии к народному собранию подводит нас к той самой «приписке», которой снабжена Большая ретра: «Если народ постановит неверно, старейшинам и царям распустить» (то есть отмести неверное постановление народа).

Притом что Большую ретру обычно выставляют как речение Дельфийского оракула, данное Спарте через Ликурга, считается, что «приписку» к ней она получила от того же Дельфийского оракула, но на сей раз через царей Феопомпа и Полидора. Их упоминание подсказывает нам датировать поправку примерно 700-ми гг. до н. э., поскольку из других источников известно, что царь Феопомп правил под конец Первой Мессенской войны. Как принято считать, на практике ретра работала так: предлагаемую законодательную меру выносили на голосование народного собрания и народ постановлял, за он или против. В этом смысле под «неверным постановлением», вероятнее всего, имелось в виду, что народ выступал за поправки или дополнения, которые искажали первоначальное предназначение предлагаемой законодательной меры.

Те, кто в более позднее время изучал это положение дел, считают уместным опираться на два основных фактора. Во-первых, в Спарте сложились некоторые зачатки демократических институтов и ко времени Первой Мессенской войны они уже действовали. Во-вторых, власть имущие настолько озлобились на голосующий народ, что протолкнули ограничительную меру, почти сводившую на нет силу народного голосования, — поскольку можно ручаться, что герусия и цари оставили за собой право решать, «постановил ли народ неверно» (то есть не согласился с ними) или «высказался прямо», проголосовав за угодные царям и герусии предложения.

Истоки уникальности общества, развившегося в Спарте, нам нужно искать в годах, последовавших за окончанием Первой Мессенской войны. Налицо была, во-первых, социальная напряженность, которая, в сущности, привела к изгнанию значительной части населения в заморскую колонию Тарас, и, во-вторых, удачный маневр олигархии, во многом лишивший оставшийся в Спарте народ полномочий принимать решения. Нам известно, что в последующие годы общественные земли Спарты поделились на наделы, именуемые клерами, и каждый клер был такого размера, чтобы доходов с него хватало прокормить одного спартанского воина с его семейством. Сами спартанцы землю не возделывали и никакими другими аграрными занятиями себя не утруждали — все это было переложено на илотов, которых между клерами тоже распределяло государство. Таким образом, каждый спартиат владел участком земли и в идеале все земельные наделы приносили одинаковый доход. Благодаря этому между спартанскими воинами было установлено равенство, тем более что земельные наделы закреплялись за ними с рождения.

Представляется вполне разумным датировать эту масштабную радикальную реформу землевладения временем окончания Первой Мессенской войны, поскольку в противном случае перераспределение земельной собственности разделило бы спартанцев на тех, кто приобрел землю, и тех, кто ее лишился, что не могло бы не вызвать горьких жалоб последних. А если земля, потребная для установления равенства между спартиатами, изымалась у побежденных мессенцев, то жалобы лишенцев вообще теряли всякое значение.

Присоединив Мессению, Спарта одним махом вознесла себя в ранг первейших городов Греции. Правда, новоприобретенные мощь и влиятельность имели ценность только для спартанской верхушки. Однако раздачей мессенских земель тем самым воинам, которым в случае чего пришлось бы с оружием в руках их защищать, Спарта создала у рядового состава своей армии прямую заинтересованность в том, чтобы сохранять господство над завоеванной страной. В результате спартанские низы буквально помешались на удержании статус-кво, от которого им перепали такие крупные выгоды. Соответственно, и так уже весьма консервативное спартанское общество совсем закоснело, вцепившись мертвой хваткой в остатки культуры архаической Греции, которые стремительно развивавшийся мир классической Греции уже оставил далеко позади.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО СПАРТЫ

Согласно нашей гипотезе, так называемая Конституция Спарты, которой будут так восхищаться реакционеры следующих веков, сформировалась после Первой Мессенской войны отчасти под влиянием вызванных войной общественных потрясений, а отчасти в результате послевоенного дележа трофеев. Спартанские лидеры умело использовали легендарную личность Ликурга для легитимации мер, которыми они усмиряли волнения в обществе, ловко выпячивали одни традиции, умаляли или извращали другие и все это время старательно выставляли свою квазиреволюцию как «возвращение» к традиционным ценностям, которые на заре времен даровал Спарте ее легендарный законодатель. Приведенное ниже описание государственного устройства Спарты показывает, каким оно уже определенно было на заре V в. до н. э., а процесс его становления можно с таким же успехом датировать началом VII в. до н. э., как и любым другим историческим отрезком времени.

Хотите верьте, а хотите нет, но Аристотель, похоже, держался того же мнения, когда в середине IV в. до н. э. описывал, как «…обстоит дело с государственным устройством Лакедемона»:

…во время лакедемонских войн сначала с аргосцами… и мессенцами лакедемонские мужчины пребывали тогда долгое время вне родины в военных походах. Когда наступили спокойные времена, мужчины, с точки зрения законодателя, оказались прошедшими хорошую подготовку благодаря той воинской жизни, какую им пришлось вести, и подчинились его законодательству[22].

ЦАРИ

Место на самой вершине власти спартанская система отводила царям. В Спарте их было двое, и, вероятно, эта традиция диархии восходила к временам, когда сам город образовался в результате слияния двух отдельных пар деревенских поселений, каждая из которых сохранила собственного вождя. Более древнее из этих двух объединений, располагавшееся ближе к Эвроту, дало начало династии Агиадов, происходившей