Это Спарта! Младенцы из яйца, жертвенные козлы и страсти потомков Геракла - Филипп Матышак

чтобы девушку отдали ему в жены, отец заявлял, что своими наветами о беременности его дочери недостойный юнец посягает на его честь. В конце концов ослепленный яростью отец в запале убил несчастную и прилюдно рассек ее тело, желая продемонстрировать, что никакого ребенка в ее чреве нет.

Конечно, убийство девушки погубило надежды мессенцев на спасение, поскольку в намерении доказать, что она достойна быть принесенной в жертву богам, ее отец своими же руками лишил ее «пригодности» для этого высокого предназначения. Эвфай изо всех сил старался исправить положение. Убийство девушки, утверждал он, на самом деле могло считаться принесением ее в жертву богам, но спартанцы сочли его доводы несостоятельными (и все говорило за то, что богов они тоже не убедили). Гнусное семейно-бытовое убийство отцом собственной дочери ни по каким меркам не могло считаться должным обрядом принесения жертвы богам, которым она предназначалась, так что спартанцы, отбросив свои религиозные предубеждения, начали готовиться возобновлять военные действия против Мессении.

Следующее боевое столкновение между мессенцами и спартанцами наши источники вновь пытаются выдать за сражение двух гоплитских войск, хотя такие были типичны для гораздо более позднего времени. И снова битва шла почти на равных, и стороны поочередно перехватывали друг у друга преимущество, а к ночи, как в предыдущий раз, спартанцы одерживали верх. Но на этот раз при попытке выправить положение безрассудно смелый Эвфай получил смертельные раны. Мессенцам удалось вынести своего поверженного военачальника с поля боя вопреки попыткам спартанцев захватить его. Поэмы того времени воспели эпическую схватку за умирающего Эвфая, в которой мессенцы, как и спартанцы, проявили себя героями. Но сути дела их геройство не изменило — вскоре Эвфай скончался от полученных ран. Командование силами Мессении перешло к самоотверженному (настолько, что и родного ребенка не пожалел) Аристодему — с ним мы познакомились чуть выше, когда он триумфально демонстрировал толпе пустое чрево собственноручно убитой дочери.

Некоторые источники намеками дают понять, что Аристодема не считали лучшим претендентом на роль лидера, а кое-кто из мессенцев открыто выступал против его кандидатуры на том основании, что он осквернил руки кровью собственного ребенка. Однако Аристодем нашел убедительнейшие доводы, коими отмел возражения оппонентов. Благодаря должному планированию и правильному отбору воинов в ударный отряд своего войска новый главнокомандующий Мессении не только одолел в битве спартанцев, но и нанес им весьма чувствительный разгром.

Спартанцы же, пускай разбитые и отброшенные на свои первоначальные позиции у Амфеи, не собирались признавать поражение. Они заслали к мессенцам группу молодых людей, которые прикинулись дезертирами, якобы пожелавшими перейти на сторону противника, хотя на самом деле замышляли при первой же возможности отворить ворота Итома для своего войска. Проницательный Аристодем быстренько раскусил уловку и отправил «дезертиров» назад к спартанцам, презрительно заметив напоследок, что, хоть спартанцы и горазды изобретать новые зверства, их военные уловки стары как мир.

Но в конце концов Аристодем все-таки пал жертвой спартанских интриг и наветов, равно как и враждебности со стороны Дельфийского оракула, который со времен несостоявшегося жертвоприношения дочери Аристодема занял непримиримо проспартанскую позицию. Тут скептики могли бы заметить, что Дельфы не были чужды влияния внешнего мира, и в особенности на них сказывался крупный конфликт между двумя главными городами острова Эвбея, разделивший греческий мир на два враждующих лагеря. (На Пелопоннесе этот конфликт создал две противоборствующие партии — Спарта, Аркадия и Коринф поддерживали один город, а Мессения и Аргос — другой.)

Согласно преданию, душевные силы Аристодема были настолько подорваны тщетой и безысходностью затянувшейся войны, а также осознанием собственной вины, что он в конце концов решился на самоубийство и свел счеты с жизнью на могиле убиенной дочери. Историк более циничного склада не преминул бы заметить по этому поводу, что мессенская аристократия крепко недолюбливала Аристодема. Очень возможно, что он пал жертвой заговора вождей мессенской конфедерации, которые инсценировали его самоубийство, взамен выговорив себе у спартанцев щедрые взятки, а также преференции в послевоенное время. (Сошлемся на предание, утверждающее, что в более поздней войне спартанцы действительно пытались подкупить лидеров Мессении.) В этом же контексте обращает на себя внимание и тот факт, что война между Спартой и Мессенией так и не затронула ряд ее прибрежных городов в районе Пилоса, и они сохраняли независимость, а также довоенную систему правления после того, как Спарта ее захватила.

Как и обо всем, что относится к этой войне в целом, об общей картине реальных событий мы можем только догадываться — и то смутно, — а во всем остальном поневоле вынуждены полагаться на гипотезы и домыслы. Так, нам сообщают, что смерть Аристодема — что бы там ни произошло — морально сломила мессенцев, лишив их сил к сопротивлению. Спартанцы снова нахлынули в страну, а мессенцев вытеснили в горную крепость Итом. Но на сей раз на благополучный исход надеяться не приходилось. Они решились на единственную крупную вылазку, хотя боевого пыла у них к тому времени сильно поубавилось, и, не добившись успеха, заперлись в Итоме. Выдержав пятимесячную осаду, мессенцы сдались.

«…Покинув пышные нивы, враг от Ифомы-горы, с круч неприступных бежал»[11], —

говорит спартанский поэт Тиртей (2-я половина VII в. до н. э.), с которым мы еще встретимся дальше. О том же сообщает Павсаний:

Те из мессенцев, у которых случайно были дружеские связи в Сикионе и в Аргосе и у кое-кого из аркадян, переселились в названные города… вся же остальная масса рассеялась, каждый по своим прежним городам [в ожидании своей участи][12].

Участь их ожидала жестокая, ибо пережитые за двадцать лет войны тяготы не располагали спартанцев к всепрощению. Крепость Итом они сровняли с землей в самом буквальном смысле, не оставив камня на камне. После того как главный объект их ярости перестал существовать, спартанцы распространились по всей Мессении и в каждом городе установили свою власть.

Народ Мессении завоеватели превратили в илотов. Иными словами, спартанцы поработили мессенцев, однако не стали продавать их «в розницу» отдельным хозяевам. Напротив, илоты поступили в распоряжение государства, и власть по собственному усмотрению распределяла их работать на полях спартиатов, которые в Мессении получили земельные участки. Не удалось легко отделаться и коренным жителям тех областей Мессении, где спартанцы не присвоили себе местных земель. Описывая их судьбу, Павсаний цитирует Тиртея:

Словно ослы чередой тяжкое бремя неся

Волей владык под гнетом жестокой нужды, половину

В Спарту должны они дать, что им приносят поля[13].

Хотя более или менее вероятно, что спартанцы действительно