Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко

перекликается с тем, что было предложено Л. Февром. Он, в частности, пишет: «Цивилизация — это равнодействующая сил материальных и духовных, интеллектуальных и религиозных, воздействующих в данный отрезок времени в данной стране на сознание людей»[117]. Но в нашем случае речь идет не о цивилизации вообще, хотя и о ней тоже, а «о культурном регионе, в состав которого входят народы, имеющие сопоставимый уровень технологического развития, сходные или не взаимоисключающие друг друга культурные традиции, единое геополитическое пространство, связанные единой технологической инфраструктурой. Такую систему можно охарактеризовать как региональный социотехнологический комплекс»[118].

Каким образом и в какой форме это будет сделано, неважно. Именно в этом сегодня и состоит суть посткатастрофической сборки. Но если внимательно присмотреться к происходящим сегодня событиям, в первую очередь внутри страны, то заметим: именно это и делается! Если еще недавно заявлялось о постепенном, поступательном эволюционном развитии, то вот что говорится руководством государства сейчас: «Нам нужно прыгнуть в новый технологический уклад. Без этого у страны нет будущего. Вот это — принципиальный вопрос. Мы должны это понимать. А как это сделать? Нужно концентрировать ресурсы имеющиеся, найти их и сконцентрировать на важнейших направлениях развития. А как организовать эту работу? Просто так раздать деньги и все? Во-первых, это надо было найти. Мы занимались и формулированием задач, и поиском этих ресурсов в течение всего 2017 года. Вот и правительство, и администрация напряженно над этим работали. Поэтому, кстати говоря, когда говорят «а вот там мало изменений в правительстве», это те люди, в основном, основной блок финансово-экономический, который работал над программой развития страны до 2024 года, поэтому им и отвечать за то, что они напланировали. Некоторые говорят: это невозможно. Но это говорят те, которые должны добиться результатов. Пусть они так не думают, а пусть работают над исполнением. А если чувствуют, что не в состоянии исполнить, пусть тогда освободят свои места для тех, которые полны оптимизма и готовы к этой работе»[119]. Все точки над «i» расставлены, вектор развития указан, уровень, который необходимо достигнуть, обозначен. Вот только до него нужно «допрыгнуть». Что это, как не революция, на базе которой только и возможна посткатастрофическая сборка? Но для этого сама революция должна быть успешной.

А может быть, революция (лимит на которые якобы уже исчерпан) уже произошла? Ведь настоящие, подлинные революции свершаются тихо. Утвердил Петр I Табель о рангах в 1722 г. — и люди наутро проснулись в другой стране. Сменился правящий класс, вектор развития изменен кардинально — и никто ничего не заметил. То же самое произошло и в 1917 г. Ну, собрали II съезд Советов, ну, поговорили, что-то там приняли. И все. Работали театры, рестораны, люди занимались своими делами, а страна менялась. И наутро они тоже проснулись в другой стране. Точно так же люди проснулись в совершенно другой стране, когда было официально объявлено об отказе (временно, разумеется) от лозунга о мировой революции и начале построения социализма в отдельно взятой стране. Так, может, соответствующее моменту решение (или класс решений) уже принято и утверждено и все мы живем в совсем другой России, даже не подозревая об этом? Хотелось бы верить. Определенные симптомы указывают на то, что подобное либо уже произошло, либо произойдет в ближайшее время. Ведь мир меняется именно в момент принятия решения. А принимать решения Верховный умеет! Однако вернемся в начало XX в.

Подобное положение дел наблюдалось не только в России. Европы это тоже касалось самым непосредственным образом. Собственно говоря, Первая мировая война и была следствием исчерпания европейской проектности. Развитие прекратилось. Любой промышленный рост в любой части уже европейского социотехнологического комплекса неминуемо сопровождался разрушительными кризисами. Не только в области экономики: наблюдался одновременный кризис культуры, политической системы, всего жизненного уклада. Другими словами, система достигла оптимальных параметров и дальше развиваться не могла. О. Шпенглер, опубликовав свой знаменитый труд «Закат Европы», имел в виду именно это. Но не один Шпенглер отмечал заметные симптомы упадка. В. В. Галин, ссылаясь на работу В. Шубарта «Европа и душа Востока», пишет: «Чувство неуверенности и подавленности впервые закрадывается в прометеевскую культуру с именами Руссо и Шопенгауэра. Возникают симптомы культурной усталости, пресыщенности, духовных падений…»[120]

Это же отмечали русские мыслители и философы: И. В. Кириевский[121], А. И. Герцен[122], Ф. М. Достоевский[123]. Все они отмечали скорый и, по их мнению, неминуемый закат и крах Европы. Любопытно, что западник А. И. Герцен и славянофил И. В. Кириевский единодушно сошлись во мнении о судьбе Европы. Значит, дела там и правда обстояли не очень…

На чем, собственно говоря, основывалось лидерство Западной Европы? На неограниченной, не сдерживаемой никакими моральными ограничениями технологической экспансии, порожденной гипертрофированной идеей прогресса, которая возникла и утвердилась в европейском общественном сознании в эпоху Великих географических открытий. Мир казался безграничным, ресурсы неисчерпаемыми, а любую ошибку можно было исправить. На этом было основано все: мораль, быт, понятие нормы, поведенческие мотивации, культура, в самом широком ее понимании. И вдруг все это упирается в тупик, из которого не просматривается выход. «Культурно-ценностная установка на неограниченную экспансию, не подкрепленную развитой технологической инфраструктурой и морально-этическими механизмами сдерживания, была тупиковой сама по себе. В этих условиях движение потока технологического развития, даже если его составляли технологии, вполне адекватные своему времени и уровню культуры данной цивилизации, также оказывалось тупиковым. В данном случае тупик был предопределен культурно-ценностным содержанием прогресса»[124].

И именно революция в России дала Европе новый импульс к развитию, не позволив скатиться к тотальному регрессу. Задавить строптивого конкурента силой (Гражданская война и интервенция в России) не получилось. Эскалация конфликта была чревата революционным взрывом уже в самой Европе. Причем взрывом неконтролируемым. Одно дело — устраивать революции соседям, и совсем другое — получить ее у себя дома. Пришлось приспосабливаться к новым реалиям, не предусмотренным первоначальным планом. А о каком плане, собственно говоря, идет речь?

По всей видимости, здесь следует упомянуть так называемый «план Марбург». Об этом пишет Д. Эстулин в своей книге «Кто правит миром? Или вся правда о Бильдербергском клубе»: «Дьявольский план банковской системы с целью теневого контроля за международным социализмом был подготовлен в начале XX века и финансировался Эндрю Карнеги из Фонда Карнеги, который на сегодняшний день контролирует Бильдербергский клуб. Эти международные финансисты, аполитичные и аморальные, как объясняет доктор Энтони Саттон в книге «Уолл-стрит и большевистская революция», «желали рынков, которые могли бы эксплуатировать монопольно, не боясь конкуренции»[125]. Планом предусматривалась трансформация капитализма в