Дорога тянется по кругу - Алина Евгеньевна Пожарская

– Тебя как зовут?

Елена представилась.

– А тебя?

Девчонка не ответила.

– Первый мужик – это отец ребёнка? – уточнила Елена.

– Ага. Тот, кого люблю. А нужна другому. И вот как?

– Искать третий вариант? Не компромисс. А именно третий.

– У тебя мама есть? – вместо ответа спросила девчонка.

– Ну, есть.

– Лет ей сколько?

– Да какая разница? – рассердилась Елена. Они с мужем ждали уже второго – старший ходил в первый класс. А тут какая-то бывшая школьница с излюбленной у них тактикой: я буду задавать глупые вопросы, но с таким видом, будто познала вселенскую истину.

– Прости, что лезу, – вдруг сказала девчонка и даже действительно как будто раскаивалась.

– Всё в порядке.

Девчонка сползла на спину. Лёжа на спине, согнув ноги, уставилась в грязный потолок палаты и снова заговорила.

– Тебя Лена зовут, да? Знаешь, обычно ведь учитывают прошлое человека, если надо как-то его оправдать. Когда нужны смягчающие обстоятельства. Всё равно судят. Мы все судьи. Лучший способ испортить своего внутреннего судью – это пойти учиться на юриста.

– Ты училась на юриста?

– Было.

Девчонка положила руки на живот. Словно попыталась обозначить границы, толком не зная, где они проходят. Словно тот, кто скоро не будет ей принадлежать, сейчас, на одно мгновение, с ней породнился. Елене вдруг стало очень её жаль.

– Неважно, – продолжала девчонка. – Так вот, учитывают прошлое человека. Иногда – его настоящее. Но почти никогда не учитывают будущее. А надо б. Часто ответы именно там. Вот… взять меня… Сейчас у меня нет оправданий. Но я смотрю вперёд и понимаю, что оправдание есть. И ни черта вы не знаете.

Её красивые умные глаза всё так же смотрели в потолок. Там не было ничего, кроме штукатурки и пустоты. Пустота хорошо иллюстрировала общее настроение в палате.

– Слушай, – сказала Елена, – я мало что поняла. Поняла, например, что жизнь у тебя складывается не так, как хотелось бы. Могу только пожелать, чтобы это быстрее закончилось.

– Закончилось… – почти про себя повторила девчонка. Потом оторвала руки от живота и закинула их за голову. – Ладно, – сказала она. – Маме привет передавай.

– Да от кого передать-то?!

– Неважно. От встречной.

В палату заглянула медсестра.

– Перфильева, к тебе пришли!

Девчонка стала слезать с кровати. Сейчас она стала очень неуклюжей.

Глава 14

– М-да… – протянул Игорёк. – Такое не забывается.

– Значит, Перфильева? – Вика не спешила доставать телефон, чтобы найти фамилию в списке. Она жадно смотрела на Елену и спрашивала, спрашивала. – А потом что? Она не говорила больше про… отца ребёнка?

– Нет, – ответила Елена. – Но к ней приходил один парень. Я так поняла, что это был тот, второй, который её любил.

– А кто он?

– Она называла его Ксеном. Больше я о нём ничего не знаю. Меня потом вообще перевели в другую палату. В соседний корпус.

– Но вы видели их вместе?

– Да. Мне показалось, что он мало с ней знаком. Она, знаете, из тех, кто цепляет сразу. Может, этого парня вот так и зацепило.

– А как вы считаете, – спросила Вика, – у них потом что-то получилось? Ну, с этим Ксеном или как там его?

– То есть, – вставила Ася, – стерпится – слюбится? Ты издеваешься, Вик?

– Не издеваюсь. Ну, понятно, что она его не любила. Но даже таким людям иногда хочется послать всю свою неспокойную, кхм, натуру и закутаться… И чем неспокойнее, тем больше хочется.

Елена покачала головой.

– Так, конечно, бывает. Более того: иногда потом оказывается, что это то самое. Но в теории. А в их случае… Нет, не думаю, что сработало. Девчонка вообще как будто была не отсюда.

– То есть как? Не из Петрозаводска?

– И это тоже. Но я имею в виду другое. Вы, наверное, поняли.

* * *

– А можно вопрос? – спросил Тэм. Они с Мариной сидели на крыльце дома, в который отправились ребята. Солнце ещё не зашло, но небо странным образом поблёкло.

– Какой вопрос?

Марина подняла голову: всё это время она изучала свои ботинки.

– Почему я тебя раздражал? Тогда, в первый день…

– Ты и сейчас меня раздражаешь, – ответила Марина. Тэма будто одновременно толкнули двумя кулаками: в спину и в голову.

– Но почему?

– Неважно.

Марина накинула на голову капюшон и прижалась виском к перилам лестницы. Капюшон был и подушкой, и ширмой. Но Тэм наклонился вперёд и заглянул ей в лицо. И всё понял.

– Ты боялась, что ко мне что-то почувствуешь. И начала вытеснять искусственной неприязнью, да?

Она не ответила.

– А тебе не приходило в голову, – продолжал он, – что чувство будет взаимно?

– Оно и было взаимно. Я прекрасно это видела.

– Тогда в чём проблема?

Марина молчала долго. Он ждал. Его молчание получилось громким: мол, ни слова больше не пророню, пока ты не выскажешься.

Она не могла объяснить ему всё как есть. О том, что, когда предали один раз, ты потом ждёшь предательства от любого. Если с десятого этажа прямо перед тобой упал кирпич, ты этот самый дом обходишь за три квартала, и остальные дома – за компанию.

Но ему она почему-то рассказать не могла. Он не предатель, и вообще дело в ней. Такие вот чудеса: голова боится предательства, а сердце – обидеть.

Марина решила сказать о другом, не менее важном. Когда она заговорила, голос был хриплым. Но она не откашливалась.

– Я просто трезво смотрю на такие вещи. Уехать из города – это романтично, если впервые. Ну, может, кого-то хватает на два, на три раза. А потом что-то кончается. Ты чётко ответил на мой вопрос. Любил ли кого-нибудь со времён Казани…

Ей даже об этом претило говорить, она переступала через себя, чтобы просто расставить точки. Но Тэм не выглядел так, будто что-нибудь могло его потревожить. Сейчас он снова стал тем усталым парнем с верёвочками от толстовки, торчащими поверх осенней куртки.

– Выходит, что «два-три раза» – это не только про переезд, – проговорил он. – А вообще ты права. В Казани я разучился любить…

Марина развела руками.

– Ну вот. Ты – любить, а я – доверять. Разучилась в Москве.

– И что же делать? – как-то по-детски растерялся Тэм.

– Знаешь предание о разминувшихся в мирах? – спросила Марина.

Тэм сидел не шевелясь – ждал её рассказа. Иней на небе превратился в лёд. Марина начала тихонько читать по памяти:

Месяц только взошёл над равниной,

Озаряя небесную гладь,

Как в овраге любимой трупниной

Упыри принялись пировать.

Вдруг донёсся до них, словно эхо,

Иноходца каурого шаг:

То парнишка с