Висконти. История и миф. Красота и смерть - Андрей Степанович Плахов

кинематографе Висконти развивает параллель между картиной «Земля дрожит» и оперой[7]. Когда слова пропеваются, они, будучи пружиной действия, далеко не всегда считываются, зритель наслаждается величием и утонченностью музыки, красотой декораций, но для полного понимания происходящего он должен ознакомиться с либретто. Вот и у Висконти диалоги, поданные на непонятном диалекте, «мало весят», а само действие с его длиннотами и особым ритмом, с хорами, соло и дуэтами, больше напоминает оперный спектакль, нежели реалистический фильм. Для режиссера, который провел детство в опере, такое решение естественно, но вряд ли оно было его целью, скорее — неожиданным интуитивным выходом из противоречий между методом и материалом, идеей и фактурой.

Неореалисты стремились зафиксировать жизнь в формах самой жизни, в ее переходности, отрывочности; как заметил критик Борис Зингерман, «искусство неореализма тяготеет к новелле, самый способ его восприятия мира новеллистичен»[8]. К Висконти это ну никак не относится. Другой критик, Пио Балделли, анализируя картину «Земля дрожит», писал: «Сюжет, который зиждется на доведенной до крайности неореалистической основе, приобретает форму медленно разворачивающейся в пространстве и времени дуги»[9]. Висконти и его тяга к эпичности сигнализируют об особой позиции, занятой режиссером, они предвещают его расхождение с принципами неореализма.

Висконти чуждо опьянение революционностью, он обдумывает завтрашнюю перспективу, проигрывает, переживает ее с присущим ему стоицизмом в свете исторического опыта. Автор фильма «Земля дрожит» чувствует, что вслед за подъемом послевоенных лет, когда крестьяне оккупировали и волевым порядком обрабатывали пустующие помещичьи земли, вскоре наступит спад. Здесь-то режиссеру и пригодился Верга с его картиной «вечного возвращения»: эту идею воплощает Сицилия, в которой веками ничего не меняется, а люди, зажатые между Природой и Историей, существуют в мифологическом космосе.

Висконти не уповает на непосредственный контакт с действительностью, видимое для него — только исходная точка для проникновения в суть вещей. Стремясь придать образам классическую устойчивость, он ищет начало, способное цементировать переходную зыбкость момента. Но это не только личное устремление режиссера, это также реакция на те трудности, с которыми столкнулись в своем движении неореалистическая эстетика и практика. Неореализм, рожденный на руинах Второй мировой, вернул кинематографу дыхание живой жизни, обратил его к своей реалистической природе — и это было огромное достижение. Но есть негласный закон: искусство не может долго питаться копированием, его тянет к обобщающим, укрупненным, гротескным образам. Так было в свое время в литературе конца XIX — начала XX века, когда она максимально приблизилась к жизненной эмпирии. Нечто подобное произошло и в живописи. Именно в это время, вопреки натурализму и передвижникам, возникли символизм и другие контртечения. Еще интереснее, что сама «натуральная школа» обнаружила в себе мощный мифологический и даже «оперный» потенциал. Об этом высказался в 1933 году Томас Манн: «Возьмем хотя бы Золя и Вагнера, „Ругон-Маккаров“ и „Кольцо Нибелунга“ — лет пятьдесят назад едва ли кому-нибудь пришло бы в голову поставить в один ряд имена этих творцов, эти произведения. И все же их место рядом друг с другом. Сродство духа, намерений, приемов ныне бросается нам в глаза. Их связывает не только честолюбивая приверженность к огромным масштабам, не только творческое влечение ко всему грандиозному и массовому и не только — в отношении техники — эпические лейтмотивы; основное, что их роднит, — это натурализм, возвышающийся до символа и перерастающий в миф; ибо кто может отрицать в эпике Золя символизм и тяготение к мифичности, возносящие созданные им образы над действительностью?»[10] Гениальный диагноз, применимый и к «сицилийской трилогии» Висконти тоже. Краткий очерк, посвященный фильму «Земля дрожит», следует завершить постскриптумом. Через два месяца после конфликтной венецианской премьеры Висконти ставит на сцене римского театра «Элизео» спектакль «Розалинда» по комедии Шекспира «Как вам это понравится» с феерическими декорациями Сальвадора Дали. Перебрасывая мост от неореализма к сюрреализму, от Верги к Шекспиру, Висконти декларирует абсолютную свободу воображения, достойную ренессансных традиций своей нации и культуры.

ВЕРА ШИТОВА. «ЗЕМЛЯ ДРОЖИТ»

ФРАГМЕНТ № 1

Здесь есть вот эта торжественная жизнь у моря и под небом, где событиями становятся ежедневные отплытия и ежедневные возвращения лодок, отплытия и возвращения, которые совершаются под мерный звон заутрени или вечерни. Вот несут сети: это шествие. Вот режут хлеб: это приготовление к трапезе. Вот заболел старик: Нтони выносит его на руках, чтобы отвезти в больницу, а двор заполнили женщины; они не глядят и не любопытствуют, их молчаливое присутствие — знак существенности события. Они все в черном. Впрочем, это привычно, это обыкновенно для таких мест, как Ачитрецца, где траур обыден, где траур одежда, потому что мужчины всегда погибают в море. Они стоят большими, недвижными группами, подобно античным полухориям, и, подобно античным полухориям, они сострадают и подтверждают неизбежность происходящего…

Но поверх «вергианского» сюжета, возникая из него и ломая его, накладывается сюжет иной. Над жизнью этих рыбаков, обусловленной, казалось бы, только их взаимоотношением со стихией, сменой времен, естественностью рождений и смертей… берут власть совсем иные вещи. И можно, например, рассказать содержание «Земли дрожит» так: рыбаку Антонио Валастро — в деревне его называют Нтони, — немножко больше, чем остальные жители Ачитреццы, повидавшему жизнь (он служил на флоте), надоело терпеть произвол скупщиков улова, которые забирают рыбу втридешева, а потом продают ее втридорога. Он пробует поднять против скупщиков остальных тружеников. Поначалу кажется, что за Нтони идут все. В сцене, когда он швыряет в море жульнические весы, толпа разделяет его возмущение. Нтони арестовывают и вместе с другими смутьянами увозят в городскую тюрьму. Но эти бунтари — лучшие ловцы. Скупщикам невыгодно, чтобы они бездельничали в тюремной камере, и дело заминают. Все с радостью расходятся по домам, и только Нтони не усмирен. Он закладывает свой дом, где живет весь род Валастро, покупает новые орудия лова, покупает соль: он хочет обойтись без скупщиков, хочет сам обрабатывать и продавать пойманную рыбу. Сначала ему везет: сети небывало полны. Потом не везет: море рвет сети и разбивает баркас. Замыслу Нтони стать самостоятельным поставщиком приходит конец. Засоленная рыба, с которой было связано столько надежд, отдана за бесценок все тем же скупщикам, дом описан и продан за долг банку. Один из Валастро, Кола, уходит из дому с каким-то темным типом, должно быть, контрабандистом. Младшая сестра, Лючия, тоже куда-то исчезает, обольщенная дешевыми подарками любовника. Антонио снова уходит в море, на этот раз наемным гребцом на лодке, которая принадлежит все тем же скупщикам.

ВЕРА ШИТОВА. «ЗЕМЛЯ ДРОЖИТ»

ФРАГМЕНТ