Правдивые истории о войне - Терри Дири

— Гестапо, — сказал человек. — Цифра 415 у них на всех номерах.

— Я не могла развернуться и уехать — офицеры в машине видели меня. Они бы поехали следом. У меня не было выбора. Я слезла с велосипеда и пошла в контору. Я надеялась, они не заметили, как дрожат мои руки.

— Не заметили?

— Нет. Я бросилась наверх и рассказала Этьену о машине. Он сказал: «Сейчас хуже всего — попытаться бежать». Кто-то предложил уходить по одному. Но тогда бы они установили слежку за каждым. Мы решили подождать полчаса и посмотреть, что будет. Через двадцать минут они уехали, и у нас отлегло от сердца. Я почувствовала, что только что прожила одну из своих кошачьих жизней… Но машина вернулась, подъехала к мусорной куче и остановилась, выжидая. И как бы давая понять, что не я кошка, а она. А я — всего лишь мышь, которую она караулит.

— Вас подозревали, — сказал мой собеседник. — Вам надо было сжечь документы.

— Легче сказать, чем сделать. День был теплым и солнечным, — сказала я. — На дым из трубы они бы явились мгновенно.

— Если бы сжечь быстро, они могли бы не успеть.

— Мы сунули бумаги и фотографии в старую чугунную печь. Этьен велел нам вывернуть карманы. Потом мы стали разжигать печь. Она была набита так плотно, что бумага не хотела гореть. Мы вытащили половину документов и повторили попытку. Тогда небо, должно быть, почернело от дыма. Выглянув в окно, я увидела, что машина подъехала ближе. Однако из нее никто не вышел.

— Вы ждали стука в дверь, — сказал мой друг. — Это самое неприятное.

— Стука не было, — сказала я. — Был звонок! Мы похолодели. Мы были уверены, что нас пристрелят на месте. Потом позвонили еще. Этьен сказал: «Гестапо не звонит дважды. Если не открываешь сразу, они врываются и стреляют». Я подошла к дверному глазку и посмотрела. Я не поверила своим глазам. Там стоял мой муж!

— Он донес на вас нацистам?

— Нет, он просто приревновал. Он считал, что я провожу с моим начальником слишком много времени. Ха! Впервые за пять лет мне было его приятно видеть. Я взяла сумку и пошла с ним домой как примерная жена. Гестаповцы, наверное, знали, что он сторонник режима. И они не остановили нас. Я забыла, что прогулка по улице могла быть столь восхитительной. И как чудесно было просто жить!

Мой рассказ был прерван криками за вагонной стеной. Нам передали:

— С новым машинистом несчастье. Ошпарился паром из золотника.

— Опять авария? — спросил чей-то голос.

— Это неспроста, — ответили ему. — Похоже, им не довезти нас до концлагеря.

— Они расстреляют нас здесь, — отозвалась я.

— Не решатся, — сказал парень, сидевший рядом со мной. — На станции есть представители Красного Креста. Любой немец, который выстрелит в нас, будет объявлен военным преступником. После войны их повесят. Немцы знают, что конец близок.

И снова мы сидели, а поезд стоял. Простоял бы еще час-другой — вот все, что нам было нужно!

— Много ли пилотов спаслось с вашей помощью? — спросил человечек.

— Около двадцати. Случалось, мы были на волосок от провала. Однажды мы увидели, как подбитый английский самолет сел на поле. Мы примчались к нему на велосипедах. Но едва мы затащили летчика в сарай, как появились немцы. «Англичанин! Англичанин!» — кричали они. В отчаянии я ткнула рукой в сторону от сарая. Там, вдалеке, лежала куча удобрений белого цвета. Глядя от сарая, ее можно было принять за все, что угодно. «Парашют!» — сказала я. И пока немцы бегали к куче, а потом возвращались назад, мы успели перепрятать летчика.

— Немцы, должно быть, пришли в ярость, — ухмыльнулся мой слушатель.

— Немцы ворвались на ферму, — сказала я, — и увидели какой-тот предмет, накрытый куском белой ткани. Они не решились сдернуть ее — там мог сидеть пилот с пистолетом. И они всадили туда пулеметную обойму.

— Его убили?

— Конечно, нет. Там лежала свиная туша, засоленная на зиму. А ткань защищала ее от мух!

Прошел слух, что немцы привели третьего машиниста.

Ему сказали, что конвой расстреляет его, если поезд не тронется с места. Рывок ожившего паровоза я ощутила как удар в солнечное сплетение.

Кто-то сказал:

— Мы едем назад.

— Машинист маневрирует. Мы стояли не на том пути. Доедем до стрелки и повернем в Германию.

Вскоре мерный стук колес на стыках рельсов сменился лязгом. Поезд проскочил стрелку, не изменив направления!

— Если так и дальше пойдет, через полтора часа мы будем во Франции.

— Мы едем не туда, куда ехали, — согласились все.

Наконец поезд затормозил и остановился у станции.

— «Мален» — прочитал человек, глядевший в дверную щель. — Немцы наполнят цистерну паровоза водой и снова двинут в Германию.

Я прильнула к щели между дверью и стенкой вагона. Коротконогий толстый человек что-то объяснял взбешенному немецкому офицеру.

— Саботаж! — повторил он несколько раз. В водокачке не осталось ни капли!

Немецкий офицер оттолкнул его и стал выкрикивать команды. Через полчаса солдаты передавали друг другу ведра с водой и выливали их в емкости паровоза. Мы уже задержались на двенадцать часов. Еще бы столько — и союзники догнали бы нас и спасли. Паровозная команда делала все, что могла. Но немцы упорно стремились доставить нас в Германию.

Уже темнело, когда состав вновь подошел к Брюсселю. Его загнали в тупик, двери вагонов открыли и нам дали попить. Еды не принесли — ее заменил нам свежий, прохладный воздух.

— К утру будем в Германии, — вздохнул человечек с голубыми глазами. — Но приключение было чудесным.

— Пока мы никуда не едем, — сказала я.

Станция пропускала в Германию так много эшелонов, что наш поезд мог и застрять.

— Немцы бегут, — сказал кто-то. — Торопятся унести свой битый зад в Германию, и им не до нас.

— Значит, есть надежда? — спросила я.

Надежда — жестокая вещь. Я бы смирилась с мыслью о смерти, если бы все быстро кончилось. Но иметь шанс спастись и все же погибнуть — этого я принять не могла. Я тихо поплакала в темноте и поздно ночью уснула.

Меня разбудил сосед. Он снял пальто и укрыл им меня, хотя сам, должно быть, замерз. Сквозь щели в стенках вагона пробивался слабый рассвет.

— Что происходит? — спросила я.

— Открывают двери, — ответил он.

— Мы в Германии?

— Поезд не уезжал из Брюсселя.

— Они расстреляют нас здесь?

Он сжал мне руку.

— Надеюсь, нет.

Чьи-то сапоги протопали у вагона и