Исцели мою душу - Олли Эш

«новой эре в медицине» и «синергии технологий и человеческого тепла». Кира стояла в стороне и думала о том, что ещё три месяца назад этот человек требовал закрыть её отделение и закупить ещё роботов. Айзек, заметив её выражение лица, наклонился и шепнул:

— Не смотри на него так. Он просто флюгер. Ветер подул в нашу сторону — вот он и крутится.

— Знаю. Но всё равно противно.

— Забудь. Посмотри лучше на Мину.

Мина, облачённая в новый халат старшей медсестры — с именной вышивкой, которую ей подарили на прошлой неделе, — руководила расстановкой столов для фуршета с таким видом, словно командовала армией. Санитары и младший персонал носились по коридору, выполняя её указания, и никто не смел ослушаться.

— Она счастлива, — сказала Кира. — Впервые за всё время, что я её знаю, она по-настоящему счастлива.

— Как и ты, — заметил Айзек.

— Как и я.

Церемония закончилась ближе к вечеру. Журналисты разъехались, пожилой профессор-целитель ещё долго расспрашивал Айзека о тонкостях резонанса — они уединились в седьмой палате, которая теперь официально называлась «кабинетом резонансной терапии». Орлов, оставшись без аудитории, сдулся и ушёл к себе — писать отчёт для начальства.

Кира воспользовалась моментом и выскользнула на крышу.

Крыша была её тайным убежищем. Здесь, на техническом этаже, куда допускались только обслуживающие дроны, она пряталась в самые трудные дни — когда умирал пациент, когда Орлов давил и казалось, что восемьдесят процентов — это приговор, а не статистика. Теперь она стояла у парапета и смотрела на город.

Мегаполис раскинулся внизу, сверкающий и шумный. Дроны доставки сновали между башнями, неоновые вывески отражались в стёклах, где-то на нижних уровнях ревела толпа — может быть, митинг, а может быть, просто пробка на транспортном узле. Солнце садилось, окрашивая смог в розовые и оранжевые тона.

— Я так и думал, что ты здесь.

Она обернулась. Айзек стоял в дверях — без халата, в простой рубашке с закатанными рукавами. Профессор, видимо, ушёл.

— Как ты меня нашёл?

— Магия, — он улыбнулся и коснулся своей груди — там, где под сердцем пульсировало ядро. — Ты светишься, как маяк. Я бы тебя и на другом конце города почувствовал.

— Это удобно или жутко?

— Удобно, — он подошёл и встал рядом. — Особенно когда теряешься в коридорах. А ты чего сбежала? Там Мина торт разрезает. Кстати, с настоящим кремом, не синтезированным.

— Я не сбежала. Просто... — Она замолчала, подбирая слова. — Захотелось тишины. Весь день — речи, журналисты, камеры. Я отвыкла. Мне легче с пациентами, чем с чиновниками.

— Мне тоже, — согласился он. — Но признай: сегодня хороший день.

— Хороший, — она кивнула. — Отделение открыто. Пациенты выздоравливают. У нас три психолога, два целителя и живой уголок в коридоре. Всё, о чём я мечтала.

— Но?

— Почему ты решил, что есть «но»?

— Потому что я тебя знаю. — Он повернулся и посмотрел на неё — тем самым внимательным взглядом, от которого у неё до сих пор перехватывало дыхание. — Ты счастлива, но тебе страшно. Чего ты боишься?

Кира оперлась о парапет и долго смотрела на закат.

— Что это всё временно, — сказала она наконец. — Что цифры поползут обратно. Что Министерство передумает. Что Орлов найдёт способ всё испортить. Что наш метод перестанет работать. Что ты...

— А что я?

— Что тебе надоест здесь и уйдёшь.

Айзек не ответил сразу. Он встал рядом, облокотился о парапет — их плечи соприкоснулись.

— Я десять лет не брал отпуск, — сказал он. — Десять лет не позволял себе ничего, кроме работы. Я выгорел до такой степени, что моя магия начала гаснуть, а я даже не заметил. Если бы не ты, меня бы здесь не было. Ни здесь, на этой крыше, ни вообще в этом мире. Ты не просто спасла меня — ты дала мне второй шанс на жизнь. И я не собираюсь её тратить на то, чтобы уходить.

— Но ты же военный, — сказала она. — А здесь — гражданка, реанимация, безнадёжные пациенты. Тебе не скучно?

— Скучно? — он усмехнулся. — Кира, за последние три месяца мы с тобой провели двадцать семь совместных сеансов. Двадцать семь пациентов, от которых отказались роботы, выжили. Я своими глазами видел, как возвращаются люди, которых списали. Как они встают, разговаривают, смеются. На передовой я спасал бойцов — и это было важно. Но здесь я вижу чудо каждый день. И это не менее важно. А кроме того...

Он повернулся к ней и взял за руку.

— Кроме того, здесь есть ты. И это — главная причина, по которой я не уйду.

Кира смотрела на их сплетённые пальцы. Его рука была тёплой и твёрдой — рука военного целителя, которая держала чужие сердца и вытаскивала людей с того света. А теперь держала её.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я, кажется, ещё не говорила это вслух.

— Я бы запомнил, — ответил он. — Я чувствовал это с первого резонанса. Но услышать приятно.

— Тогда я буду говорить об этом чаще.

— Договорились.

Солнце окончательно село. Закат догорал, уступая место ночи, и город вспыхнул миллионами огней. Неон отражался в стёклах башен, в глазах Айзека, в каплях дождя, который начинал накрапывать.

— Что будет дальше? — спросила Кира.

— Дальше? — он задумался. — Мы продолжим работать. Через месяц у нас ещё двое новых психологов, помнишь? Министерство одобрило расширение. Я хочу запустить программу для военных — для тех, кто выгорел, как я. Ты хочешь написать методичку по резонансной терапии. Мина хочет посадить ещё растения. Планов много.

— А личные планы?

— Личные... — он повернулся к ней. — Я хочу с тобой жить. Квартира, общий завтрак, совместный отпуск. Я никогда не был в отпуске, представляешь?

— Представляю, — она улыбнулась. — Я тоже не была.

— Значит, пора начинать. Будем пробовать новое вместе.

Дождь усилился. Кира подставила ладонь под капли — тёплые, летние, пахнущие озоном и нагретым бетоном.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она. — Я пришла в целительство, чтобы никто больше не умирал у меня на руках. А в итоге восемьдесят процентов всё равно умирали. Но теперь... теперь сорок. Может, через год будет двадцать. Или даже десять. Я не знаю,