Смерть и возрождение. Загробный мир боспорян - Игорь Юрьевич Шауб

объясним... усилившимся на Боспоре, с приходом к власти негреческой династии Спартокидов, влиянием «варварского» элемента.»[104]. Сколь бы ни был широк круг сюжетов, запечатленных на предметах погребального инвентаря боспорских могил, в них, по справедливым словам Ю. А. Виноградова, можно проследить выражение двух основных идей, связанных «с перипетиями жизни души после смерти тела, — путь на «тот свет» и пребывание «там»»[105].

Загробная встреча с Великой богиней

Несомненно, важнейшим событием посмертного существования боспорянина мыслилась встреча с Великой богиней, образ которой в разных ипостасях является доминирующим в боспорской (равно как и скифской) изобразительной традиции. Этот сюжет очень ярко представлен не только в произведениях боспорской торевтики (Куль-Оба (Рис. 10), Карагодеуашх (Рис. 14), Мерджаны (Рис. 15) и др.), но и в скульптуре (надгробный рельеф из Трехбратнего кургана). Он был заимствован у местных племен и переосмыслен греками в соответствии с их изобразительными канонами, став чрезвычайно популярным на боспорских надгробиях первых веков н. э. (Рис. 16). Необходимо отметить, что эта вера боспорян в загробную встречу со своей Великой богиней при кардинальном отличии от классических эллинских представлений о потустороннем мире находит более или менее близкие аналогии в иранской и некоторых других евразийских культурно-исторических традициях.

Учитывая сходство и даже идентичность сюжетов приобщения к богине, представленных на бляшках и других предметах погребального инвентаря курганов как боспорян, так и ираноязычных скифов, особенно интересны иранские параллели к рассматриваемому нами сюжету. Прежде всего — это фраваши, олицетворения души (зафиксированные уже у мидян), которые имеют женский пол. Они выступают и как творцы мира, и как закованные в броню крылатые воительницы, подобные германским Валькириям. (Кстати, Валькирии, правда, уже в Средневековье, изображались с сосудом в руке, что отчасти роднит их с некоторыми образами Великой богини, представленными на предметах искусства, которые были найдены в боспорских курганах.) Ряд черт роднит их с амазонками[106]. В более позднее время фраваши уже создает верховный бог зороастрийского (авестийского) пантеона Ахурамазда, но, в соответствии с древней традицией, они имелись и у него самого.

Та же архаическая традиция прослеживается и в ряде других иранских памятников. Так, в одном из сохранившихся фрагментов Авесты содержится описание судьбы человека после смерти. Душа умершего праведника три ночи восседает около его головы, читая молитву. По прошествии третьей ночи, на рассвете, душа ощущает благостный ветер, с которым приходит прекрасная девушка, символизирующая веру умершего, чтобы сопровождать его в область вечных светил, к престолу Ахурамазды. Что касается души грешника, то ее на третью ночь встречает злой ветер в сопровождении безобразной женщины, символизирующей его грехи, которая направляет эту душу в беспредельный мрак. (Следует отметить, что из этого текста не совсем ясно, сопровождает ли девушка душу в иной мир или она сливается, отождествляется с душой, вселяя в умершего знание о его судьбе.)

В надписи (к сожалению, сильно фрагментированной) верховного зороастрийского жреца Картира (Кирдира), «хранителя души царя царей» (конец III в. н. э.), повествуется о его путешествии в иной мир, где Картир (вернее, его «двойник») встречает прекрасную женщину, которая приводит его к золотому престолу, близ которого стоят души праведников. После ритуальной трапезы все эти души вместе с двойником Картира идут в рай.

Отмечая сходство подобных иранских верований с боспорскими, необходимо оговориться, что в то время как в Иране загробное блаженство считалось привилегией только мужчин-воинов, на Боспоре (как и в Скифии) дело обстояло совершенно иначе. Судя по богатству и характеру женских погребений, ярчайшими примерами которых являются погребения в курганах Куль-Оба, Карагодеуашх и, конечно, Большая Близница, где усопшие в роскошном облачении с массой золотых украшений с изображениями Великой богини в разных ипостасях имитировали ее облик, исключительно высокий социальный и сакральный статус этих «цариц»-жриц должен был сохраняться и в потустороннем мире.

С тем же кругом представлений, что и прослеженные выше рудименты архаических иранских верований, явно связана суфийская практика создания внутри сознания образа возлюбленной, который отождествляется с божественным светом и тем приближает человека к высшей реальности. Хорошо известно, что эту традицию унаследовали провансальские трубадуры и таким путем она укоренилась и в европейской культуре. Ярким воплощением той же традиции является красочно описанная Данте в «Божественной комедии» его встреча в земном раю с Беатриче (Чистилище. XXX–XXXI). Этот сюжет можно сравнить с «каннибальским» эпизодом в Дантовой «Новой жизни» (III), где явившаяся автору во сне Беатриче, называемая donna della salute («госпожа спасения»!), вкушает его сердце; весьма архаичен также тот момент видения загробного мира, где Данте предрекают смерть простоволосые дамы (Новая жизнь. XXIII).

Несомненно, к глубокому языческому пласту народных верований восходит и древнерусское представление, в соответствии с которым одним из провожатых души по «загробью» выступает Божья Матерь.

Таким образом, все эти факты вкупе с результатами исследования произведений искусства, обнаруженных в курганных погребениях греко-варварской знати Боспора, позволяют предполагать, что ее представители не только уповали на загробную встречу со своей Великой богиней, но и нередко служили ей при жизни. Наглядным образцом предвосхищения подобного опыта загробной встречи с Богиней может служить то место из «Метаморфоз» Апулея, где во сне перед главным героем предстает великая всеобъемлющая богиня Исида, говоря: «Вот я пред тобою, Луций, твоими тронутая мольбами, мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшее из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновенья, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся вселенная. Там фригийцы, первенцы человечества, зовут меня Пессинунтской матерью богов, тут исконные обитатели Аттики — Минервой Кекропической, здесь кипряне, морем омываемые, — Пафийской Венерой, критские стрелки — Дианой Диктиннской, трехъязычные сицилийцы — Стигийской Прозерпиной, элевсинцы — Церерой, древней богиней, одни — Юноной, другие — Беллоной, те — Гекатой, эти — Рамнузией, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, арии и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем — царственной Исидой. <..> весь остаток своей жизни, вплоть до последнего вздоха, ты посвятишь мне. Справедливость требует, чтобы той, чье благодеяние снова вернет тебя людям, принадлежала и вся твоя жизнь. Ты будешь жить счастливо, ты будешь жить со славою под моим покровительством, и когда, совершив свой жизненный путь, сойдешь ты в царство мертвых, то, как видишь меня сегодня здесь, так и там, в этом подземном полукружии, найдешь ты меня просветляющей мрак Ахеронта, царствующей над стигийскими тайниками и, сам обитая в полях Елисейских, мне, к тебе милостивой, усердно будешь поклоняться. Если