Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

Где-то за спиной ровно гудел двигатель, корпус едва заметно дрожал, ветер бил в остекление, а стрелка высотомера едва заметно поползла вниз.

Лёха чуть взял штурвал на себя.

Стрелка остановилась.

Лейтенант хмыкнул, но управление забирать не стал.

Через несколько минут впереди потянулась сероватая полоса морской дымки. Горизонт начал расплываться, море слилось с небом, и Володин уже протянул руки к штурвалу, когда Хренов совершенно спокойно опустил глаза на приборы.

Курс чуть поплыл — он поправил. Высота полезла вверх — мягко отдал штурвал. Потом подобрал крен и снова вывел лодку ровно.

Руки Володина замерли в сантиметрах от штурвала, затем снова опустились на колени.

— И как, по приборам тоже не помнишь?

Лёха задумался и вынужден был признать, что вопрос справедливый.

Дымка осталась позади. Снова появилось море, линия горизонта и далёкие клочья облаков.

Хренов постепенно расслабился. Оказалось, что управлять самолётом значительно приятнее, чем стоять у гидроаэродрома с флажками и изображать живой дорожный знак.

Он даже начал получать удовольствие.

Через некоторое время Володин окончательно убедился, что Хренов машину держит уверенно, и, развалившись на своём месте, шутливо поинтересовался:

— Ну что, сержант, раз уж стрелок боевую часть проверил, может, заодно манёвр уклонения покажешь?

Лёха пожал плечами.

— Как скажете.

И прежде чем Володин успел уточнить, «амбарчик» резко свалился на крыло, пошёл вниз со скольжением, затем возмущённо переломился в обратный вираж и, потеряв несколько десятков метров высоты, выровнялся и снова лёг на курс.

В носу что-то с грохотом упало. Штурман высказал что-то про разных дебилов так, что даже двигатель на мгновение показался тише.

Володин вцепился в штурвал и некоторое время молча разглядывал Хренова. Самолёт снова шёл ровно.

— Хрен моржовый… Где ж тебя такому учили?

Лёха задумался и пожал плечами.

— Я вроде Ейское заканчивал.

— Давай ещё раз. Покажи, что ты делал, только медленно.

В этот раз самолёт плавно повторил предыдущий манёвр.

После этого Володин почему-то перестал шутить про манёвры уклонения и забрал управление.

— Всё. Хватит. У тебя в бумагах написано «к полётам не годен», а я уже минут двадцать наблюдаю, как ты вполне успешно нарушаешь это распоряжение.

Лёха вздохнул и отпустил штурвал. На это ему возразить было нечего.

— Бумаги вообще последнее время сильно мешают моей карьере.

Он вернулся на своё место, устроил вещмешок поудобнее и задумался, прогоняя в памяти всё, что только что делали его руки.

До Ханко оставалось ещё около часа.

Память по-прежнему молчала.

Зато выяснилось, что летать без неё вполне можно.

После посадки Володин отвёл командира звена, старшего лейтенанта Игнатенко, в сторону и сообщил, что новый сержант машину держит уверенно, по приборам идёт спокойно и вообще летает явно не первый день.

— Крен заложил такой, что я чуть не поседел. Если прогнать его хотя бы по основным упражнениям, вполне можно вернуть в строй.

Игнатенко выслушал, посмотрел на три оставшихся МБР-2 и мрачно усмехнулся.

— Отличный план. Осталось только найти время, лишний самолёт, инструктора и договориться с немцами и финнами, чтобы они неделю нас не беспокоили.

Володин признал, что последнее действительно могло оказаться самым трудным.

В тот же день комсорг звена, молодой техник с совершенно неистребимой привычкой заниматься общественной работой в любое свободное и несвободное время, отвёл Хренова в политотдел базы, нынче переехавший в подвал штабного здания, восстанавливать пострадавший в Балтийском море комсомольский билет.

Там дело поначалу пошло исключительно хорошо.

Измятый, расплывшийся от морской воды билет вызвал у политработника почти отеческое умиление. Узнав, что его владелец пережил бои в Лиепае, гибель госпитального судна, несколько часов болтался в море и при всём этом каким-то образом сохранил красную книжечку, он с чувством пожал Лёхе руку.

— Вот что значит настоящий комсомолец. В самый тяжёлый момент сохранили самое дорогое.

Хренов покосился на пакет с бумагами, но уточнять, что как именно он сохранил нифига не помнит, не стал.

Анкету заполнили быстро. Фамилия имелась, год рождения тоже, членство подтверждалось старым билетом, а потеря памяти была аккуратно записана в госпитальных документах и потому считалась не недостатком политической сознательности, а временным медицинским неудобством.

Всё шло прекрасно.

Политработник уже собирался отпустить его, когда совершенно между прочим спросил:

— Речь товарища Сталина третьего июля слышали?

Лёха честно задумался.

— Наверное, я тогда в госпитале ещё без сознания лежал, не помню.

— Ничего страшного. После такой-то контузии… Главное содержание знать. Какие задачи товарищ Сталин поставил перед советским народом?

Лёха задумался ещё немного.

— А товарищ Сталин — это кто?

В политотделе стало тихо.

Комсорг перестал дышать.

Политработник судорожно прикрыл дверь, хотя до этого она почему-то никому не мешала.

— Хорошо, — сказал он наконец. — А Владимир Ильич?

Хренов виновато развёл руками.

— Тоже не припомню. Наверное, всё-таки с ними не знаком, извините.

Следующие три часа Лёха провёл в запертой комнате в подвале штаба наедине с Лениным, Сталиным и «Кратким курсом истории ВКП(б)», добросовестно выписывая в тетрадку особенно важные мысли и гениальные высказывания этих людей, с которыми он теперь оказался хорошо знаком.

К концу первого часа он уже уверенно цитировал Владимира Ильича, заодно выяснив полезную вещь — если поискать как следует, можно найти подтверждение почти любой нужной мысли.

К середине второго разобрался с исторической ролью товарища Сталина, а к третьему получил общее представление о том, сколько разнообразных уклонистов, вредителей, предателей и прочей сволочи мешало партии строить социализм.

Вернувшийся политработник обнаружил перед собой совершенно нового человека.

Хренов без запинки изложил основные положения речи товарища Сталина, правильно объяснил руководящую роль партии и даже к месту процитировал что-то из «Краткого курса».

Комсорг светился гордостью так, словно лично направил сержанта на путь марксизма-ленинизма.

— Ну вот! — удовлетворённо произнёс политработник базы. — А говорили, ничего не помните.

— Это я сейчас выучил, — скромно уточнил Лёха.

— Тем более похвально. Голова работает, будем рекомендовать тебя на общественную работу. Всё понял?

— Конечно, — согласился Хренов и раскрыл тетрадку. — С революцией сначала немного запутался, но потом разобрался. Её сделали товарищи Сталин, Ленин и прочие неизвестные герои.

В комнате опять стало чуть тише. Ориентирование в политическом поле явно требовало большей осторожности. Лёха решил, что последнюю часть, возможно, и следовало опустить.

— В смысле… другие видные деятели партии и революции, — уточнил он.

Вообще с этими деятелями выходило любопытно. Товарищи, сыгравшие заметную роль в истории партии, к последним главам книги вдруг обнаруживали в себе удивительную склонность к