Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

Но не казалось.

К койке подошла пожилая медсестра и, заметив открытые глаза, довольно кивнула.

— Очнулся, Хренов?

Молодой мужчина нахмурился, будто вопрос требовал от него неприлично сложного умственного усилия.

— Кто я?

Она перестала улыбаться и с неожиданной для своих лет прытью выскочила из палаты.

Через десять минут возле кровати уже стоял военврач, ещё через пять появился второй, а к обеду мужчина окончательно убедился, что выражение «не помню» обладает удивительной способностью раздражать людей в белых халатах.

Он не помнил Курессааре. Не помнил Сааремаа.

Не помнил Лиепаю, «Винниёбу», войну, Германию и вообще ничего, что могло бы объяснить его присутствие здесь.

Собственное имя он уже успел выучить, и оно даже отзывалось где-то внутри чем-то смутно знакомым. Только чем именно, он тоже не помнил.

Зато тело демонстрировало несколько неожиданных талантов. Руки сами правильно затягивали пояс, ложка без дополнительных объяснений находила рот, а когда санитар уронил возле койки коробок спичек, он поймал его на лету левой рукой раньше, чем успел понять, зачем это сделал.

Врач после этого долго смотрел на него, записал что-то явно гадкое в историю болезни и попросил не волноваться.

Совет был хороший, но несколько запоздалый.

Тем временем в канцелярии госпиталя занимались восстановлением личности пациента значительно более надёжным способом.

На столе перед писарем сохли остатки нескольких документов, переживших Балтийское море гораздо хуже своего владельца. Краснофлотская книжка расползлась по сгибам, чернила местами превратились в синие пятна, но кое-что ещё читалось: Алексей, фамилия на «…ренов», сержант, сорок третья разведывательная эскадрилья и специальность — лётчик. Комсомольский билет подтверждал имя, но чернила расплылись так, что от фамилии в нём уцелело лишь несколько расплывшихся букв.

Зато выписка из приказа по Либавской военно-морской базе, сложенная вчетверо, сохранилась неожиданно хорошо.

В ней совершенно отчётливо значился старшина второй статьи Алексей Хренов, зачисленный в сводный отряд базы, участвовавший в боях за город и особенно отличившийся при таране немецкого эшелона паровозом.

Писарь положил выписку поверх размокшей книжки и некоторое время сравнивал то, что осталось от фамилий.

— Тут вроде сержант Алексей… хрен поймёшь фамилию, лётчик сорок третьей. А в Лиепае уже старшина второй статьи Алексей Хренов. В морскую пехоту зачислен.

Сидевший напротив старший писарь канцелярии, кряхтя, поднялся, склонился над столом и некоторое время изучал останки документов.

— Сержант — это вообще-то старшина первой статьи.

— Вот и я про то.

Старший ещё раз просмотрел лиепайскую выписку, задержался на строчке про паровоз и пожал плечами.

— Сильно их там припекло, раз летунов в пехоту бросали и паровозами фрицев таранили. Не до статей было. Вообще-то геройский парень. Да ещё из моря без сознания выловили.

На этом расхождение в званиях сочли объяснённым.

С фамилией оказалось ещё проще. В краснофлотской книжке первые буквы расплылись, зато в выписке из приказа «Хренов» читалось совершенно отчётливо.

Писарь немного подумал и решил, что раз уж человеку предстоит жить с этой фамилией, пусть немного порадуется.

Так в новой учётной карточке появился сержант Алексей Хренов, лётчик 43-й разведывательной эскадрильи Балтийского флота, временно оказавшийся в морской пехоте во время обороны Лиепаи.

Сам Алексей Хренов возразить против этой версии своей жизни по-прежнему ничего не мог.

К вечеру второго июля человек, который утром не знал даже собственного имени, официально получил его обратно.

Немецкий свисток Лёха обнаружил на первый день обретения прямохождения.

Он висел на тонком шнурке под рубахой и сохранял вполне привлекательный вид, несмотря на море, кровь и госпитальную стирку. Лёха повертел его в пальцах, разглядывая потускневший металл и пытаясь понять, почему эта вещь кажется ему смутно знакомой.

Память в ответ стандартно промолчала.

Тогда он дождался, пока сестра уйдёт в соседнюю палату, выбрался во двор и, чтобы не привлекать лишнего внимания, отошёл за кусты возле забора.

Свисток оказался исправным.

Пронзительная трель разнеслась по двору, перепрыгнула через забор и, судя по всему, немедленно заинтересовала всё военное руководство острова.

Лёха успел подуть второй раз.

— Руки вверх! Не двигаться!

Он медленно обернулся.

Из-за угла сарая на него смотрели две винтовки и крайне недружелюбные матросы с красными повязками на рукавах.

— Ребята, вы чего?

— Руки поднял, диверсант проклятый!

Лёха послушно поднял руки.

Свисток остался висеть на груди.

Один из матросов увидел свисток и окончательно утвердился в первоначальном диагнозе.

Через несколько минут сержант Алексей Хренов, лётчик Балтийского флота, герой обороны Лиепаи и человек, официально контуженный и не помнивший ничего из перечисленного, сидел в караулке под присмотром трёх вооружённых бойцов.

На столе перед ними лежал немецкий свисток.

Старший караула рассматривал его с выражением человека, которому наконец попался настоящий шпион и теперь оставалось только выяснить, откуда получать благодарность за бдительность.

На все вопросы старшего караула Лёха честно сумел ответить, что ничего не помнит, а свистнул исключительно из любопытства — проверить, работает ли найденная на собственной шее железка.

Дверь распахнулась так, что хряснулась о стену, и в караулку ворвалась старшая госпитальная сестра.

— Что вы делаете, ироды⁈

Все трое бдительных краснофлотцев одновременно вскочили. Лёха остался сидеть, разглядывая композицию.

Сестра увидела Лёху, всплеснула руками и немедленно перешла в наступление, поддерживая его артиллерийскими залпами мокрого полотенца.

— Убогого напугали! Он только вчера ходить начал, собственного имени не помнит, а вы на него с винтовками!

— У него свисток, — попытался оправдаться старший.

— А ты после горохового супа какие рулады выдаёшь? Тебя тоже в кутузку отправим⁈

Через пять минут Лёху вернули в госпиталь, а свисток сестра лично повесила ему обратно на шею.

— И больше за кустами не свисти.

— А где можно?

Она некоторое время с жалостью смотрела на него.

— В палате тоже нельзя.

Контрразведчик — оперуполномоченный из 3-го отдела Балтийского флота — проговорил с Хреновым почти час и вышел из палаты ещё более усталым, чем вошёл. История выглядела правдоподобно, документы худо-бедно сходились, придраться вроде было не к чему, но что-то во всём этом всё равно неприятно царапало профессиональное чутьё.

Необходимые запросы он уже отправил, хотя надежды на быстрые ответы было немного. Лиепая, Вентспилс и Рига уже были заняты немцами, так что писать, по сути, было некуда.

Оставалась память. Точнее, её отсутствие.

С этим вопросом он и отправился к главному врачу госпиталя.

Главврач только что вышел из операционной и устало плюхнулся на стул. На халате ещё темнели свежие пятна, рукава были закатаны до локтей, а папиросу он держал хирургическим зажимом,