Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

Совет усатого отплывать подальше внезапно показался разумным.

Лёха слабо заработал руками и одной ногой. Вторая отозвалась такой болью, что дальнейшие попытки как-то её использовать пришлось прекратить.

Позади глухо загрохотало. «Виениба» ещё немного подняла нос, словно в последний раз решила посмотреть, куда её занесло, а потом начала со свистом уходить под воду.

Лёху потащило назад.

Он попытался грести, но море на этот счёт имело собственное, безальтернативное мнение. Вокруг закрутились доски, обломки, одежда, какой-то ящик больно ударил по плечу, и через несколько секунд Лёха обнаружил прямо перед собой деревянную мачту.

Выбирать не приходилось.

Он обхватил её обеими руками.

Мачта ещё была связана с уходившим под воду пароходом и торчала из воды под углом, то погружаясь вместе с волной, то снова показываясь над поверхностью. Где-то под водой что-то тяжело дёрнуло. Натянутая снасть лопнула, мачта качнулась и окончательно осталась на поверхности. Лёха прижался к мокрому дереву и некоторое время просто дышал.

Потом понял, что левая нога почти перестала болеть.

Это его испугало сильнее всех предыдущих развлечений.

Он попробовал пошевелить ею и почти ничего не почувствовал. Видимо, размокшая повязка давно съехала, рана снова открылась, но холод уже не жёг — нога просто стала чужой.

Ещё хуже оказалось то, что мачта постепенно становилась удивительно мягкой и удобной.

Он попробовал сильнее сжать руки.

И уже совсем на краю сознания в голове вдруг истошно закричал женский голос:

— Валентин! Критическое повреждение носителя!

Другой голос ответил с той холодной сосредоточенностью, которая появляется, когда паниковать уже поздно:

— Вижу. Носитель дохнет.

— Давление падает, сердце срывается. Мы его теряем! Запускаю подбор нового!

— Нет! Где мы ещё такого придурка найдём! Всё на восстановление!

Ответа не было несколько мучительно долгих секунд.

— Не хватает. Чуть-чуть не хватает. Он уходит, — почти сорвался женский голос.

Последнее, что почувствовал Лёха, — пальцы разжались и мокрое дерево ушло из рук.

Потом не стало ничего.

— По аварийному протоколу. Режь верхние контуры. — звенел в пустоте жёсткий мужской голос.

— Валентин… Когнитивный блок тоже?

Ответ прозвучал с небольшой заминкой:

— Делай. Сбрасывай в дамп всё необязательное. Только дебила мне не сотвори. И моторику не трогай.

Сердце ударило снова. Потом ещё раз. Потом застучало с перебоями.

Тело под водой дёрнулось, пробковый пояс медленно вытащил его вверх, а руки нащупали мокрую мачту и вцепились в неё совершенно самостоятельно.

Двигательная память сработала исправно.

На этом участие сознания в спасении снова закончилось.

Балтика же тем временем продолжила медленно тащить его вместе с обломками «Виенибы» к северу.

К вечеру двадцать седьмого июня военюрист третьего ранга Александр Павловский — по обычной армейской шкале капитан — окончательно убедился, что военное юридическое образование готовит человека к реальной жизни совершенно недостаточно.

За последние несколько суток ему приходилось стрелять, ползать, таскать раненых, искать дорогу, выяснять отношения с людьми, которые никаких распоряжений вообще не признавали. Теперь же судьба решила расширить его профессиональные навыки ещё немного и подарила ему катер.

Катер обнаружился у берега. Судя по выцветшему названию на борту и остаткам утвари, вполне конкретный латышский хозяин у него имелся совсем недавно. Поэтому катер немедленно признали бесхозным и реквизировали.

Состояние реквизированной морской собственности оказалось значительно лучше состояния её новых владельцев, которые последние несколько суток выбирались из окружённой Лиепаи, временами прокладывая дорогу на север при помощи винтовок.

Когда встал выбор между немецким пленом и морем, незнакомая техника капитулировала перед советским шофёром Кузьмой Бацулой.

Двадцать минут из моторного отсека доносились удары, ругань и отдельные технические термины, значение которых Павловский предпочёл не уточнять. Наконец двигатель кашлянул, выплюнул облако сизого дыма и затарахтел.

Бацула высунул голову наружу с видом человека, только что лично доказавшего превосходство советского шофёра над буржуазным судостроением.

На катер набилось двадцать два человека.

Павловский благоразумно решил не проверять мореходные способности катера и его экипажа и приказал держаться берега. Так было опаснее, но значительно труднее заблудиться.

Через некоторое время в воде начали попадаться доски, ящики и прочие остатки чьего-то кораблекрушения.

Первым свист услышал вперёдсмотрящий с бака.

Он поднял голову, прислушался и махнул рукой Бацуле:

— Стой! Там кто-то свистит!

Бацула резко сбросил ход.

Свист донёсся снова — слабый, прерывистый, почти терявшийся в шуме волн.

Катер повернул к обломкам, и только тогда среди досок заметили плавающую на воде мачту. Возле неё держались пятеро.

Один из раненых прижимал к губам металлический свисток, шнурок от которого тянулся к шее висевшего рядом без сознания человека.

Катер подошёл ближе, и раненых начали поднимать на борт.

Четверо ещё пытались помогать спасавшим. Пятый же моряк висел на мачте совершенно безучастно, а руки всё ещё держались за неё, словно выполняя последний приказ тела. С ним пришлось провозиться значительно дольше.

— Вот ведь дисциплинированный, — пробормотал Бацула. — Вроде уже не жилец, а хватку не потерял.

Пальцы моряку без сознания пришлось разжимать по одному.

Человека наконец втащили на палубу. Размокшая повязка сползла с раненой ноги, лицо было серым, дыхание почти не ощущалось, но после короткой проверки кто-то всё-таки объявил, что жить тот пока не передумал.

Спасённых уложили между остальными пассажирами, Бацула снова дал ход, и катер продолжил путь на север.

Только человек, которого сняли с мачты последним, ещё долго едва заметно шевелил пальцами.

К вечеру катер добрался до Вентспилса, откуда утром пришлось снова уходить — советские части оставляли город. Ещё сутки спустя впереди показался Сааремаа.

Дальше, к Таллину, катер ушёл уже без пятерых подобранных с «Виенибы» — их оставили в госпитале в Курессааре, главном городе большого эстонского острова Сааремаа, прикрывавшего вход в Рижский залив со стороны Балтики.

Глава 6

Имя на мокрой бумаге

Начало июля 1941 года. Госпиталь береговой обороны, Курессааре, остров Сааремаа.

Первым вернулся потолок.

Он был белый, потрескавшийся и совершенно незнакомый.

Потом вернулась боль. Сначала тупая, разлитая по всему телу, потом более определённая — в голове, левом боку и особенно в ноге. Нога отзывалась на каждую попытку пошевелиться так убедительно, что сомнений в её наличии не оставалось.

Молодой мужчина некоторое время лежал, рассматривая потолок, затем осторожно повернул голову.

По обе стороны стояли койки. На них спали, стонали, читали газеты, ругались вполголоса и занимались прочими делами, обычными для переполненного военного госпиталя. За открытым окном шелестели деревья, откуда-то с улицы доносился