Рассказы 34. Тебя полюбила мгла - Александр Сордо

4.Ed elli a me, come persona accorta[4]

– Слушай, Родин, вы там упились, что ли, все? Праздник сегодня какой, а? Че ты мне за страшилки рассказываешь, у меня дел по горло!

Василь Аркадьич прикрыл ладонью трубку – хрипло ругнулся, прочистил горло и опять поднес трубку ко рту, пытаясь успокоиться и лишний раз не наорать на собеседника. Из форточки неожиданно пахнуло свежестью, хотя солнце за окном палило не меньше прежнего – ни капли влаги не упало.

– Страшилки не страшилки, а Карасевы пропали. Че делать-то будем, Матвеюшка?

На той стороне провода вздохнули.

– Ну, вы поищите там пока, поглядите, в лесу пошарьте. Я ж все равно хорошо если завтра подъеду, а то и позже – дел, говорю, по эти самые…

Родин сплюнул на пол. Тут же пожалел и быстро вытер плевок тапком.

– Матвей, а быстрее никак нельзя? Где мы тут искать будем, они же не за грибами в лес пошли! Ну, вызови ты своих из города, если некогда тебе.

В трубке помолчали, затем сказали нерешительно:

– Своих я завсегда вызвать успею. А если все-таки за грибами? А? Что я тогда городу скажу? Простите, ребята, зря мотались? Мне по шапке-то дадут, а не тебе, Родин!

Староста поморщился. Если Матвей переходил на фамилии, значит, дело и правда плохо. Уперся как баран. В таком состоянии от участкового ничего не добьешься, хоть ты лопни.

– Вот что, Василь Аркадьич. – Голос в трубке немного потеплел, видимо, Матвей сам понял, что чутка перегнул. – Вы там все посмотрите, всех опросите. Вечером созвонимся, лады? А завтра, так и быть – попробую выбраться. Но ничего не обещаю.

Родину хотелось все-таки заорать в трубку благим матом, но он разумно решил не ссориться, так что лишь выдавил обреченное:

– Лады.

– Ну, и отлично. Бывай, Василь Аркадьич. Жду звонка.

Телефонная трубка со стуком вернулась на аппарат – ее пожелтевший пластик теперь напоминал какое-нибудь экзотическое изделие из слоновой кости. Родин достал из тумбочки початую бутылку водки, хлопнул стопку, закусил свежим зеленым луком. Накативший вал раздражения немного спал, съежился, но все еще распирал нутро огненным шаром. Ну вот что теперь делать? В лес бежать, стариков искать? А если это маньяки какие или банда? Порешат все село, пока Матвей, тудыть его, тащится из соседнего поселка. Приедет к пепелищу. Каково?

Родин зло шибанул кулаком по столу, взвыл от боли.

– А, к черту! Искать, так искать!

Во второй раз мужиков собирать не пришлось – они и так дежурили у дома старосты, переминаясь с ноги на ногу и ожидая вестей от участкового, даже духота солнечный жар не пугали. Вести их не обрадовали, и уже тем более никто не хотел тащиться в лес – во-первых, это надолго, а работы и у себя хватает, во-вторых – все понимали, что дело это пустое. Пришлось Родину пойти с козырей:

– Если найдем чего – Матвей потом в долгу не останется. Поняли? Да и наши же люди, право слово, ну что вы как чужаки какие? Спасать Карасевых надо. Кроме нас, пока некому.

К опушке леса отправились тем же составом: Костя Арсеньев пер впереди, как танк, следом брел Марат Петрович, за ним – Кретовы. Родин с Витькой шли позади – староста следил, чтобы его маленький отряд не разбежался на первой же развилке.

У дома Карасевых разбились на пары, пообещав слишком далеко друг от друга не отходить, и уныло потопали в чащу.

Вернулись домой уже в сумерках – усталые, злые и голодные. Орали во всю глотку, распугали всю живность, под каждую кочку заглянули – все попусту. Не было в лесу Карасевых, хоть что ты делай – не бы-ло!

Первым делом после возвращения Родин набрал Матвею – тот долго не брал трубку, а потом сонным голосом ответил, что перезвонит завтра утром.

Вечером Василь Аркадьич мрачно жевал чутка подгоревшую яичницу с колбасой и много думал. Что-то отчетливо не давало ему покоя, но он никак не мог понять, что именно. За день он сотню раз говорил про Карасевых, обсуждал тему с мужиками, ловил себя на мыслях о пропаже. И все время где-то в потайном уголке сознания какая-то вредная мысленная кошка ощутимо скребла по его разуму острым коготком.

Что-то не так. Не так с Карасевыми. Даже не в исчезновении дело, а… Именно в них самих.

Родин старательно представил себе Максима Анатольича. Вот он, стоит у своего старенького «Жигуля», копается во внутренностях машины. Утирает пот со лба, вроде как ругается. Небольшой, немного пухловатый, добродушный такой. Приветливый.

Или вот его жена Наташа. Занимается грядками, на голове – цветастый платочек. Морщится от яркого солнца, поправляет убежавшие из-под платка темные пряди. Замечает Родина, машет рукой, зовет на чай. Да…

Эти образы отзывались в душе странной теплотой. Странной оттого, что не настолько хорошо он знал их, Максима и Наташу, чтобы прям прикипеть, переживать вот так. Но тогда почему?

И еще… Образы Родин чувствовал. Лица пропавших колыхали внутри что-то далекое, тонкое, задевали душевные струны.

Но только образы. Их имена и фамилия отдавали холодом и безразличием.

Родин покатал на языке неприятно чужие слова: Максим, Наташа, Карасевы. Ни отзвука, ни единой нотки узнавания. Как это так? Или он просто перенервничал, и теперь ему чудится всякое?

Ерунда ведь, если подумать. Раньше он никогда не размышлял о таком, в том-то все и дело. Ну вот он сам – Василий Аркадьевич Родин. С рождения так звался. Ну и что, отзывается в душе? Тоже нет. Бред это все, усталость, только и всего.

Бред не бред, а покоя не дает. Прицепилось, как голодный клещ по весне.

С этими мыслями староста завалился в постель. Спать не хотелось, в голову лезло всякое, но его все же сморило – утомился за день. Снился подвал в доме Карасевых, но теперь он не был пуст – всюду виднелись металлические столы, стулья, какие-то странные механизмы. Воздух в подвале словно дрожал от низкого гула, механизмы скрипели и щелкали, а в углу, за столами, кажется, кто-то рыдал, всхлипывая и страшно стеная.

5.Qui si convien lasciare ogne sospetto[5]

Грохот и звон ударили по ушам – Родин подскочил, в грудь сильно толкнулось сердце, забилось с частотой швейной машинки.

Слепо зашарил ладонями в кромешной темноте в поисках выключателя – на